Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
17:21 

Книга из двух стихов и одиннадцати рассказов

После взрывавшегося нестройными песнями, руганью, криками гвалта ярмарки внутри тарантаса казалось по-домашнему уютно. Трофим долго запрягал; наконец, двинулись. Скоро прекратило трясти – мостовая города осталась позади. Ехать было много, и Павлуша запросил:

- Матвеюшка… Матвеюшка, расскажи…

Сдерживая зычный бас, Матвей проворковал:

- Что рассказать, батюшка Пал Максимыч?

- Расскажи… как Бог мир сделал…

Матвей ласково улыбнулся, вздохнул, погладил черную курчавую бороду – Павлуша знал, что это он молится: как и всегда перед тем, как рассказать ему эту историю. С минуту молчали, потом Матвей причмокнул губами и загудел звучным голосом:

- Так-то вот так, батюшка Пал Максимыч. Сначала ничего во всем мире не было, кроме Господа Бога. И Он сперва сделал воду и небо над ней. В небе было пусто, и внизу ни души не было. Все это было в темноте, и Господь сделал так, что днем стало светло, а ночью – нет. Внизу-то все была вода, и Господь сделал землю-матушку. Там все было голо да тихо, и Господь сделал травушку-муравушку и деревьюшки еще сделал. Стало везде зелено, хорошо, как у нас сейчас в садике.

И как на небе не было ни солнышка, ни луны, ни единой звездиночки, то Господь сделал и солнышко, и луну, и звездочки. Солнышко стало днем светить, а ночью спать-почивать – тогда заместо него луна и звездочки светят, нам путь освещают.

И как и в воде, и в небе, и на земле никого еще не было, то Господь сделал рыбок, птичек и зверушек. Стали рыбки в воде плавать, птички стали по небу летать и на деревьюшках щебетать, а зверушки стали на земле жить, резвиться да играть. И все они радовали Господа. И человека Господь сделал. В шесть дней Он сделал мир. Так-то вот так. Ничего не было, и в шесть дней все стало. Дивны дела Твои, Господи! – он перекрестился, - Спаси и помилуй нас, грешных.

В тарантасе чуть покачивалась духота, убаюкивало. Павлуша отодвинул занавесочку: Луна на мгновенье спряталась за одиноким большим дубом. Каждый раз, когда Павлуша слышал этот рассказ, ему хотелось увидеть Бога; вот и теперь, зная уже, что никого не увидит там, он долго глядел на небо, но оттуда ему лишь подмигивали, смахивая холодные искорки с ресниц, звезды. Везде, куда Павлуша бросал взор, ему казалось уныло и скучно, глазки у него стали слипаться; он прижался к Матвею, зажмурился и все представлял, как Бог делал мир: представлял-представлял да и уснул.

Тарантас уезжал все дальше от дуба, пока не превратился в одну из водящих хороводы вечерних мошек – их кочующие мириады плыли в гулкой тиши; и вдруг то разудало-громко, то смиренно-тихо запел соловей, кроясь в седоватой темноте порфироносной листвы дуба – вокруг него влюблено жужжащие добродушные июньские жуки заиграли весело в чехарду, шурша в невидимых складках расшитого звездами плаща беспечного и чуть скучавшего ветра, шелестевшего едва слышно послушной его воле травой, навевая ей дивные сны о том, что он уже много-много лет живет у этого дуба и проживет здесь еще больше, и изредка заставлявшего очерченные невесомо-прозрачными лунными лучами листья слаженно вторить разлетавшейся по ночной округе вместе с бесстрастными звуками таинственных сюит всезнающих сверчков и забавно-хвастливым кваканьем лягушек песне соловья; и с неба эту песню слушал Бог и улыбался.

Продолжение следует.
запись создана: 12.12.2010 в 11:15

URL
Комментарии
2010-12-14 в 22:21 

Он подождал, пока раздастся дребезжание, спустился по ступенькам, повернул за угол, тупо закурил и поплелся вдоль стены; настроение было паршивое, но ему не приходило в голову, отчего это; накрапывало, он сплюнул, затянулся, пошел быстрее, под аркой замедлил ход, за спиной резко просигналил автомобиль, он рванулся на тротуар, бросил окурок себе под ноги; навстречу ему шли двое пьяных – один уставился на него, явно намереваясь чего-то попросить, - он вновь сошел на узкую дорогу и почти побежал; ему вспомнилось, что давно, будучи в пятом классе, он бегал быстрее всех на уроках физкультуры; он свернул к маленькой лестнице магазина, постоял под дождем, ему опять припомнилась физкультура, он холодно нащупал в кармане пятьдесят рублей, сплюнул, обреченно поднялся по ступенькам, привычно спросил пива, взял холодную запотевшую бутылку, сунул ее в карман куртки, ему захотелось уже купить пачку сухариков, но он не сделал этого, забрал сдачу и вышел; дождь хлестал вовсю, до него дошло, что во дворе за столом не посидеть; он подошел к до отвращения знакомому ближайшему подъезду, дернул дверь, выругался, дернул еще, зашел внутрь, вызвал лифт, обматерил себя за то, что не взял сухариков, и нажал на кнопку пятого этажа; у него в памяти всплыла фраза Коляна «Нажраться хочется», и ему подумалось, что он был прав, когда не стал брать закуску; он притуплено ощутил всегда испытываемые им перед тем, как выпить, дрожь и возбуждение; на пятом вышел на лестничную клетку, умело открыл бутылку, сел, прислонился к стене и начал прихлебывать пиво, после нескольких глотков потянулся было к сухарикам, не нашел их и выматерился; его взгляд остановился наверху лестницы, и ему смутно припомнилось, как там блевал Палыч, – он тут же послал того к черту за то, что сейчас его не было рядом; ему ударило в затылок, он сделал два больших глотка, сильно передернулся, запрокинул голову и несколько минут сидел да думал об Ольке, ощутил позыв плоти, зло сплюнул: ему вспомнилось, что та из-за Семена пьет противозачаточные, - глотнул пива и обматерил Семена – за Ольку и за то, что тот отказался с ним выпить; ему представилась Танька, и неожиданно для себя самого он послал и ее; присосался к бутылке, подождал, когда голова сильно закружится, оторвался на секунду, присосался опять, допил до конца, закрыл глаза, пустил бутылку вниз по лестнице, послушал, как она бьется, и попытался догадаться, о чем она ему напоминает; ему хотелось закурить, он поленился и задремал; очнулся, машинально посмотрел на часы, встал, расстегнул брюки, облегчился вниз лестницы, на осколки бутылки, сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой, затянулся, и ему показалось, что он знает, почему у него с самого начала было плохое настроение и он зол на всех, - никто не пошел бухать с ним, и пить одному было не весело, как в компании, а горько; он сплюнул, мотнул гудевшей головой, глянул на осколки, ему вспомнилось, как в пятом классе он бегал быстрее всех, и подумалось, что не так уж давно это было – три года назад; он надел портфель на правое плечо и направился к лифту – завтра предстояла контрольная по геометрии, и нужно было хоть как-то подготовиться к ней.

Продолжение следует.

URL
2010-12-17 в 01:51 

Жил на свете разбойник – душегуб и грабитель. Ни людей, ни Бога он не боялся, без сомнения шел убивать да разорять, и каждый раз ему везло: уходил с золотом да драгоценностями и оставался невредим.

Однажды знакомая старуха сказала ему:

- Ишь, как Бог-то тебя хранит. Будто заговоренный ходишь: сколько народу загубил, а сам жив-здоров.

Подумал разбойник и решил, что Бога надо поблагодарить. Тем вечером он собирался грабить везущую золото карету; у него оставалось немного времени, и, недолго думая, взял он тугой кошелек с золотыми монетами да пошел в церковь – там ни души не было, он бросил золото в ящик для пожертвований и сказал:

- Спасибо Тебе, что всегда помогаешь мне в моем деле, Господи, так что и пуля меня не достает, и сталь не ранит, и аркан не ловит. Ты и впредь не оставляй меня, а я буду благодарить Тебя золотом, как сегодня.

Перекрестился он и отправился караулить карету, но на сей раз ему не повезло: когда он шел по чаще, набросился на него другой разбойник, давно ему завидовавший, ударил ножом под сердце, сорвал с шеи ключ от стоявшего у него в доме сундука с золотом и убежал. Обливаясь кровью, раненый разбойник упал на землю, глянул на закрытое ветвями сосен, затянутое тучами небо, прошептал:

- Видно, правда, есть Ты на свете, Господи, - и испустил дух.

Продолжение следует.

URL
2010-12-18 в 23:13 

- Прогуляемся по лунной дорожке? Возьми меня за руку, не бойся.

- Я и не боюсь. Я вот думаю – шедевр «Звездная ночь» или дешевка?

- А что такое шедевр?

- Кто знает… Но настоящие звезды красивее.

- Думаю, настоящие звезды это просто звезды.

- А у ван Гога?

- Просто холст и краски. Звезды существуют и без этого.

Знаешь, я с детства, лет с семи, порой закрываю глаза и пытаюсь представить, что было бы, если б ничего не было.

- Ничего не было?

- Если бы в мире ничего не было и сам мир тоже не существовал.

- И часто ты об этом думаешь?

- Иногда каждый день, а иногда месяцами не вспоминаю. И до сих пор всякий раз голова кружится, словно с высоты падаю.

- Выходит, ничего не было бы?

- Временами мне сдается, что я вывел для себя два основных закона мироздания.

- Тоже ребенком?

- Позднее.

- И какие они?

- Бог есть.

- А второй?

- А он нужен после первого?

- Мир ведь существует, и в нем что-то есть.

- Практически все может быть практически всем. Держи яблоко.

- Спасибо.

Продолжение следует.

URL
2010-12-19 в 16:11 

Что-то мрачновато :)

2010-12-21 в 22:30 

Дед был старым, сколько Костя его знал. С его ранних фотографий смотрел стройный молодой мужчина с волосами без единой сединки, и Костя не мог понять, как этот человек превратился в его деда. Когда он родился, деду исполнилось шестьдесят семь лет: костин папа был его младшим сыном, и у него уже были взрослые внуки. Старших детей дед не ждал в гости, не говорил с ними по телефону – разговаривал лишь с костиной семьей и со своим фронтовым другом.

Родители Кости недолюбливали деда, но папа все же обменял с доплатой старую квартиру, где тот, разведясь с бабушкой и оставив детям полученную в шестидесятые большую квартиру, жил один, на однокомнатную квартиру в соседнем с костиным доме – это произошло вскоре после дня рождения Кости, хорошо ему запомнившегося: родители подарили ему ноутбук – никто в костином классе и не мечтал о подобном подарке.

Тогда Костя ходил в гости к деду два-три раза в неделю. Стоило ему позвонить и сказать: «Дед, я сейчас приду», - как в трубке раздавался трескучий голос: «Приходи», - и дед отправлялся кипятить чайник. Костя приходил, дед на кухне тушил сигарету – не любил курить при внуке – и они пили чай с шоколадом или сахаром прикуску – дед дожил до старости с тридцатью двумя зубами; потом играли в домино – дед играл лучше, но Косте иногда везло – либо смотрели новости – дед был в курсе мировых политических событий.

Новости дед черпал и из прессы: каждое утро покупал свежую газету и читал – если погода была теплая, то на скамейке неподалеку от детского сада, где играли ребятишки, своими неловкими движениями и голосами вызывавшие у деда улыбку; если было холодно, то дома. Дед читал только газеты: не окончил школу из-за того, что время тогда было голодное, и приходилось помогать своему отцу прокормить семью, да потому не приохотился к чтению.

Костя пересказывал деду истории из книг, а тот вспоминал случаи из своей жизни – их было бесконечно много, и он почти не повторялся. Говорил дед долго, беспрестанно перескакивая с мысли на мысль и отвлекаясь на мелкие подробности, но всегда заканчивал свою историю. Костин папа терпеть не мог этих рассказов: посидев немного, ссылался на недостаток времени и уходил. У Кости было много свободного времени, и он слушал, но порой и его раздражала болтливость деда.

Беседовал дед спокойно, только в двух случаях оживлялся и говорил с чувством: с обидой, когда речь шла о бабушке Кости – из-за разлада с ней говаривал внуку: «От девок добра не жди»; и с непривычной нежностью о своей матери – любил ее и, хоть и отрицал, что верит во что-нибудь, кроме коммунизма, завещал похоронить себя по церковному обряду, потому что она ходила в церковь.

Были у деда причуды. Как-то раз он обнаружил, что стоявший в углу комнаты мешок с одеждой – там было множество старых и новых вещей, и большую часть дед не носил – прорвался, и с тех пор рассказывал, что в квартире живет крыса. Костя поверил, и они долго передвигали мебель, заглядывали в укромные уголки, но не нашли ни крысы, ни иных следов ее существования, после чего дед устало крякнул и сказал, что крыса, видно, издохла. Вечером Костя поведал папе о поисках вредителя, на что тот, усмехнувшись, заметил, что, во-первых, в новых домах крыс не бывает и, во-вторых, ему дед жаловался на крысу еще три месяца назад, и с той поры она не давала о себе знать. Когда Костя изложил деду эти доводы, тот насупился, помолчал и сказал, что крыса все равно есть, ведь больше некому было прогрызть мешок. Костя про себя посмеялся над дедом и не стал спорить.

Выходя на улицу, дед всегда клал в карман верхней одежды остро заточенный большой складной нож и никогда не отвечал толком на вопрос, зачем он нужен. При мысли о том, что восьмидесятилетний, пусть и без посторонней помощи гуляющий по улице, дед уверен, что сможет, если понадобится, пустить нож в дело, по губам Кости расползалась усмешка.

У деда была красивая позолоченная зажигалка: давным-давно кто-то привез ему из-за границы. Дед ей очень гордился и – это забавляло Костю – почти никогда не пользовался, раскуривая сигареты при помощи спичек.

Через два года после того, как дед переехал, умерла костина бабушка. Она жила в Рязани, Костя редко видел ее. В семье было сдержанное горе. Костя впервые за неделю позвонил деду, и тот ответил, что не стоит приходить, потому что он занят уборкой. Узнав об этом, мама сказала:

- Начинается… - а папа пожал плечами. Несколько дней спустя дед показался Косте постаревшим и осунувшимся. Впоследствии Костя не слышал, чтобы он плохо говорил о бабушке.

Вскоре родители поссорились с дедом: зашли поздравить с днем рождения – Костя гулял с друзьями – и вернулись раздраженные, недовольные; закрылись в спальне, и оттуда донесся прерывающийся голос мамы:

- Бессовестный… неблагодарный…

Костя сидел за ноутбуком и не стал узнавать, что случилось. С тех пор родители перестали бывать у деда и только звонили; Костя ходил раз в месяц.

Спустя полгода теплым сентябрьским вечером редко выходящий на улицу после обеда дед пошел прогуляться. Он посмотрел, как на детской площадке все в лучах заходящего солнца резвятся малыши, купил хлеба в булочной, побродил по парку и пошаркал домой. Войдя в темный подъезд, дед разглядел, что на лестнице какой-то парень прижал девку, заткнул ей рот и не пускает; забыв о радикулите, бросив палку, дед проворно взбежал по ступенькам и, судорожно нырнув рукой в карман, другой схватил парня за воротник; тот выпустил немедленно завизжавшую девчонку, зло выругался, дохнув перегаром, с силой толкнул немедленно закувыркавшегося вниз деда; за дверью ближайшей квартиры кто-то зашевелился, и парню пришлось слететь с лестницы, перепрыгнуть через лежащего деда и выскочить из подъезда.

- Угораздило же… Вот всегда надо сунуться… - узнав, сказал папа.

URL
2010-12-21 в 22:31 

В церкви было темно, пахло свечами и ладаном. Косте надоело без смысла креститься и кланяться, и он стоял сзади, раздраженно глядя то на часы – недоумевал, почему время идет так медленно, - то на службу и ожидая, когда он наконец-то сможет уйти, дома переодеться и поехать на футбол.

«Ну чего мы тут собрались?.. Что, нельзя просто закопать?.. или сжечь?.. Ханжи… Вот, опять началось… Сколько я это уже слышал сегодня… Да-да, ну давай, кланяйся, опять одно и то же!.. Достали… Он же сам говорил, что не верит…И вы как будто верите… Святоши… Ханжи…» - крутилось у него в голове.

Наконец, все потянулись к гробу, образовав очередь: подошли родители, старшие сыновья деда – на их лицах сохранялось умеренно-скорбное и покорное выражение.

«Давайте-давайте, плачьте… Состроили такие мерзкие рожи, ханжи… Ну что, ну что вы утираете слезы?.. Неужели кому-то его жалко?.. Кому он был нужен?.. Кому он был нужен с этими дурацкими россказнями про крыс, с его глупостями, с радикулитом?..»

Приближалась костина очередь.

«Опять вы плачете… Ну будто я не знаю, что вы уже за поминальным столом будете думать о его квартире… Будто я не знаю… А вы… а вы… Да, он старый был… а вы… Никто из вас так не поступит… вы… вы и мизинца его не стоите!»

В этот миг Костя очутился перед гробом – слева колыхнулись огоньки свечей, лица стоявших там сделались чуть ближе – взглянул на деда: тихий, бледный, тот лежал с закрытыми глазами и выражением покоя на лице – подошел ближе – поднявшийся у него в горле, словно поплавок, ком прорвался наружу громким всхлипом, в глазах стало жечь невмоготу – так и не поцеловав покойного: за пять минут ему досталось столько же поцелуев, сколько за последние десять лет – вдруг не своим голосом крикнул:

- Дедушка, прости меня! – и, заметив лишь старчески-инстинктивное недоумение в слезящихся выцветших глазах сухого маленького старичка – фронтового друга деда – да нахмурившиеся брови отца, кинулся вон из церкви, расталкивая людей, - хоронили не только деда, и народу было много.

Костя долго бежал, не разбирая дороги и не ощущая, что вымок под разразившимся дождем; слезы смывались водой; иногда, разрывая пелену ливня и подпрыгивая, навстречу плыл одинокий зонтик – один раз кто-то удивленно окликнул Костю по имени; он начал приходить в себя, заметив, что бежит по знакомой улице: когда выскочил из церкви, ноги сами понесли в сторону дома; в промокшем кармане брюк обнаружил ключи от квартиры родителей и от квартиры деда – их ему дали утром вместе с поручением отключить из розеток все приборы; обойдя – бежать уже не мог – дом деда, открыл дверь в подъезд, не вспомнив про лифт, поднялся по лестнице; чувствуя, как мокрая рубашка липнет к спине, подошел к двери квартиры деда, прислушался – не только там, но и на всем этаже было тихо – с трудом вставил ключ в замок, повернул, открыл дверь и переступил через порог.

Костя ощутил тепло и всегда стоявший здесь особый стариковский запах; он, не нагибаясь, сбросил мокрые ботинки и прошагал на кухню; на столе стояла наполовину полная пепельница, и лежала пачка «Беломора»: поминки было решено проводить в квартире родителей, и тут еще не прибрались; он машинально взял одну сигарету в рот, ощутив горечь, выплюнул, увидел, что на столе нет зажигалки, припомнил, что дед носил ее в левом кармане брюк и что перед похоронами тело обрядили в новый костюм, направился в комнату, увидел висящие на стуле брюки деда; сунув руку в левый карман, ничего не нашел, в правом был носовой платок; решив, что зажигалка выпала, когда брюки снимали с тела, Костя опустился на колени и зашарил по полу; затем поднялся и, озираясь, стал рассуждать, куда бы он положил выпавшую из брюк зажигалку; ни на тумбочке с телевизором, ни на столе ее не было; представив, что зажигалка выскочила из кармана, когда дед катился с лестницы, до сих пор валяется где-то там и за ней нужно спускаться, Костя похолодел: отчего-то до дрожи не хотел выходить из квартиры – продолжил поиски, но скользил взглядом по уже осмотренным местам, подошел к кровати деда, упал на нее лицом вниз и заплакал; вспоминал бесконечные рассказы, запах табака, домино, дряблый голос и плакал долго да горько, как плакал еще недавно, совсем ребенком; когда стало невмоготу, запросил, глотая слезы и всхлипывая:

- Дедушка… дедушка… дедушка, прости… Дедушка, пожалуйста… пожалуйста, прости… Прости меня, дедушка… я… я очень прошу… Пожалуйста… прости меня… дедушка… - ощущал, как слова отдаются в висках, и вновь просил об одном и том же, пока не услышал шорох и не повернул голову: посреди комнаты сидела на задних лапах большая коричневая крыса и смотрела на него; они долго глядели друг другу в глаза, потом крыса опустилась на четыре лапы и побежала в угол; Костя проследил за ней, и уже было сорвавшееся в бездну сердце остановилось в своем падении: на низкой тумбочке со старым магнитофоном – под нее уползла крыса – отсвечивала лучи солнца зажигалка.

Продолжение следует.

URL
2010-12-25 в 16:23 

В селе Балово умер Тимофей Великоросьев – толковый, работящий тракторист, отец семейства, и из соседнего Правилкино немедля нагрянул недавно приехавший из столицы со специальным разрешением и рыскавший по краю за удобным случаем доктор Анатастов. Помахал он у всех перед носом этим разрешением и накануне похорон отрезал у покойного кусок кожи, а потом вывел у себя в лаборатории нового Тимофея, взамен прежнего, и свидетельство ему дал. Доктора премиями всякими наградили, и возвратился Тимофей этот в семью – если бы не знали, никто о подмене не догадался бы. Великоросьевы Анатастова, как могли, отблагодарили и зажили совершенно по-прежнему; только теперь Тимофея, лишь он к сельской церкви приближался, так и выворачивало наизнанку, даже о землю било, но это ничего – работал он, как раньше, за двоих, да и церковь скоро снесли.

Продолжение следует.

URL
2010-12-26 в 18:35 

Он был большой оригинал. Никто не ведал, чем он занимался до сорока лет и на чем нажил свое состояние, но однажды он перебрался сюда, приобрел пустующую землю и выстроил дом по собственному проекту: на первом этаже располагались пять комнат прислуги и кухня; ниже находились изобилующий винными бочками погреб да сухой, просторный и пустой подвал; второй этаж составляли закрытая на ключ вне зависимости от того, был он внутри или нет, спальня хозяина, гостиная со стеклянной дверью на балкон, ванная, бильярдная, где по одну сторону выходящего на небольшой густо засаженный парк с ровно постриженным газоном окна стоял столик с ящичком первосортных сигар, а по другую сверкающим черным мрамором глыбился одолевающий Критского быка Геракл, и еще три спальни; этажом выше размещались его кабинет и библиотека-лабиринт с всегда опущенными не пропускавшими свет шторами – там между высоких книжных шкафов под яркой лампой стояло мягкое кресло; на крыше была предусмотрена площадка, куда он поднимался по вечерам полюбоваться Луной и звездами в свою старую подзорную трубу.

Дни с понедельника по четверг провожал он одинаково: выходил из спальни в семь часов утра, запирал ее, делал гимнастику, принимал холодный душ, пролистывал свежие газеты за утренним кофе в гостиной, дружески беседуя со стариком-дворецким, после чего удалялся в кабинет – горничная как раз заканчивала уборку там – и занимался до одиннадцати; затем, поговорив немного с конюхом и облачившись в костюм для верховой прогулки, совершал оную по тропинкам окрестного леса – у него была пара красивых клепперов белой масти; возвращался к половине первого, завтракал, играл на бильярде и вновь затворялся в кабинете; в четыре часа дня переходил в библиотеку, где читал среди подступавшей из-под шкафов мрачно-сизой темноты; обедал в восемь вечера и, погуляв в парке, дав садовнику несколько указаний и в одиночестве поиграв в крокет, направлялся смотреть на звезды; в одиннадцать выкуривал вечернюю сигару в гостиной и уходил в спальню, а утром в семь часов переступал ее порог.

Пятницы он целый день проводил в библиотеке.

По субботам он давал обед для соседей – людей своего круга – из раза в раз собирая их всех.

По воскресеньям он уезжал в восемь утра, а у ворот усадьбы неизменно оказывался к девяти вечера; легко ужинал, с час читал, глядел на полуночное небо и далее поступал по своему обычному порядку.

Никто из близких родственников и друзей не навещал его и не нарушал размеренности и покоя его жизни.

У одного из его соседей была дочь – очаровательная и невинная. Они отпраздновали свадьбу по прошествии трех лет с его появления здесь. Они вдвоем читали в сумраке библиотеки, уезжали по воскресеньям, катались на смирных клепперах и играли на бильярде; лишь ночное небо она не любила и говорила, что ей страшно смотреть на кажущуюся близость звезд друг другу, на деле являющуюся безмерной далью, и он в привычный час одиноко поднимался на свою площадку. Они давали обед два раза в неделю, и он говорил гостям, что обрел, наконец, свое счастье.

С некоторых пор, когда они уже год жили вместе, она начала время от времени жаловаться на головную боль перед конной прогулкой – он вздыхал, целовал ее и ехал один.

Как-то раз он вернулся раньше обыкновенного из-за того, что его конь поранил ногу; отчего-то позабыто неподвластно обрывалось сердце, пока он шел по лестнице и неровным быстрым шагом приближался к двери в спальню; открыв замок, он обнаружил свою супругу исходящую истомой под их новым молодым слугой, братом ее горничной; животным ужасом исказилось лицо прелюбодея, и, гонимый безумным страхом, он вскочил на подоконник, сорвался вниз и остался лежать в клумбе цветов нелепой запятой со сломанной шеей; она испуганно взглянула на своего супруга глазами, бессчетное число раз покрытыми его поцелуями, и он, замахнувшись на нее тяжелым канделябром, вдруг отбросил его и выбежал вон.

Вечером он исчез навсегда. С ним пропала лишь подзорная труба.

Продолжение следует.

URL
2010-12-28 в 19:02 

Оставалось шагов пятьдесят до тени – ломило плечо – переложил он груз на другое – не встречалось ничего интересного по пути – наконец-то – почувствовали ноги прохладу – остановился он перевести дух – положил груз рядом с собой – раздавались голоса людские вблизи – запрокинул он голову.

- … потому-то я и говорю, что требования, в том числе требования морали, к каждому должны предъявляться разные.

- То есть, вы хотите сказать…

- Я хочу сказать следующее: одинаковых людей, как и, скажем, одинаковых репродукций одной картины, не бывает – на одной краски чуть ярче, на другой бледнее, или еще что-нибудь. Может быть, мы этого вовсе не замечаем, но отличие все равно есть. Это философия; тебе будет интересно, когда начнешь задумываться над такими вещами.

- Выходит, на свете нет ничего одинакового?

- Конечно, нет.

- И даже вот этот муравей отличается от всех остальных?

- Отличается. Разумеется, не уровнем интеллекта; но у него, допустим, задняя конечность немного длиннее, чем у этого, мертвого, которого он тащит в муравейник.

- Значит, все в мире разное…

- Да. Это, брат, философия.

Перестал он слушать – садилось солнце – далеко было идти – двинулся.

- И в самом деле, я только теперь увидел, какая в этом необъятная… необъятная бесконечность… что во всей вселенной нет ничего абсолютно одинакового!.. У этого муравья глаз чуть больше… вот это да!.. – жарко говорил Толя Вылетухин, студент математического факультета. Он сдал накануне последнюю переэкзаменовку и оттого был совершенно счастлив.

- Ну, хватит, брат, о муравьях – много чести им, - пожурил его крестный, майор запаса Мальков, - Мы с тобой заскочим по пути в книжный – мне надо Сашечке учебник посмотреть, она у меня в одиннадцатый перешла, потом в магазине затаримся – и к вам. С родителями твоими посидим, я их сто лет не видел… Завтра я встречусь с одним человечком, съезжу на рынок, а послезавтра у меня поезд…

- Ты вон уже какой красавец сделался – от девок, поди, отбоя нет. У меня Сашечка тоже очень красивая девочка стала… - добавил он, чувствуя, как начинает щемить сердце, и переставая дышать.

Вот и – показался дом – опустил он груз – стоял несколько секунд – не думал ни о чем.

Он мог подумать, что скоро принесет груз к дому, поужинает, обменяется новостями и уснет, но он и так знал, что все это случится, если на него не нападет кто-нибудь посильнее, он не разучится ходить и не произойдет еще что-то непредвиденное, и потому не думал об этом; также он мог поразмышлять о разговоре, что он слушал, но в нем, как ему показалось, ничего интересного не было; наконец, он мог сказать себе, что людям, которые все, как известно, неуклюжие лентяи и болтуны, много будет чести, если он станет рассуждать о них; но, во-первых, он был не горд, и, во-вторых, не умел складывать в уме такие длинные фразы.

Не подумал он ничего – зашагал дальше.

Продолжение следует.

URL
2010-12-29 в 23:14 

Маленький человечек, косоглаз и уродлив,

Служит ключником у разоренного барона.

Он приметлив, работящ, неразговорчив

И внимательно слушает речи с амвона.


Маленький человечек один раз покинул замок,

Уехав шутом с птичьими правами;

Но был на сцене столь робок и жалок,

Что актеры под свист его прогнали.


Маленький человечек сохранил библиотеку,

Собранную отцом его господина;

Жена ночью спит – он читает сюжеты

Истории Греции, Англии, Рима.


Быть может, маленький человечек один стоит всего мира.

В тиши ночной он написал сонеты и пьесы Шекспира.

Продолжение следует.

URL
2010-12-31 в 01:44 

Поначалу он идет лесной тропкой, с хрустом отпечатывая на снежном пушку тут же прихватываемые морозом следы теплых валенок, и глядит на небо без единого облачка, кажущееся удивительно близким несмотря на щемящую сердце высь старых сосен и говорящее ему о грядущей весне; вокруг никого нет; он останавливается, на секунду пугаясь наступившей вслед за этим тишины и тревожась оттого, что птицы не поют; вот уже шагает по поросшему сорной травой полю: снега нет, тепло, и ему всюду чудится запах крови – он старается отогнать его, не думать о нем, но с каждым вдохом этот дух залезает к нему в нутро, принуждая отчаянно запрокидывать голову и видеть, что небо над ним заволочено невероятно быстро сбивающимися в набухающую чем-то иссиня-темным массу небольшими тучками; начинается дождь, все сильнее и сильнее: он бежит, испугавшись промокнуть, но полю нет конца, и град, сменивший дождь, больно долбит по спине, ногам, голове, а из высокой – в человеческий рост – травы то справа, то слева раздаются вопли неестественно срывающегося голоса: «Слушайте! Слушайте! Слушайте!»; жуткий запах усиливается, и он, боясь, что это сверху льется кровь, смотрит на бегу на свои руки и одежду; пытается бежать скорее, но с ужасом – колени гнутся, тело малодушно кидается упасть вперед – осознает, что не может; в висках у него колотит, красные обручи непереносимо сдавливают глаза; он замечает невдалеке стоящий на земле, без рельс, длинный поезд и в следующий миг оказывается один в маленьком купе с занавешенным окном и неизвестно откуда исходящим тусклым светом; поезд все не двигается, и ему делается еще страшнее; в окружающем его вакууме царит наэлектризованная тишина, но он не слышит собственного дыхания; не успев сообразить, бьется сердце или нет, чувствует, как состав трогается и идет – сначала медленно, потом набирая скорость; он глядит на занавеску – ни один луч света не пробивается сквозь ее материю – поезд мчится быстрее; он зажмуривается, ощущая, как дергаются веки, и, уворачиваясь от ежесекундно обрушивающихся на наковальни чудовищных молотков, ему приходит мысль, что адски гудящая от беспрерывного стука колес по появившимся рельсам голова сейчас лопнет; он решительно распахивает глаза и с удивлением обнаруживает, что купе нет и это он летит куда-то по пепельной, будто выгоревшей земле и не в силах остановиться; твердая почва обрывается под ним, и сердце пронзает ледяная стрела; моля о том, чтобы не понять, далеко ли падать, он захлопывает глаза, но что-то выдергивает его из полета; когда он опасливо прищуривается, то видит, что стоит у обвитой плющом беседки в старом яблоневом саду теплым осенним утром; кругом тихо, рядом никого, и едва ощутимый ветерок влажно касается его лица, как поцелуй любимой женщины; чувствуя беспечную радость и счастливый восторг, забытые им, повзрослевшим, он вдруг понимает, что ноги сами несут его к калитке зеленого забора; он боится, что сад вот-вот исчезнет, но тот по-прежнему на месте даже когда он идет по ведущей к берегу моря каменистой дорожке и поминутно оборачивается; дойдя до берега и оглянувшись назад, он замечает, что сад скрыт от его взора небольшим холмом, но взмывшее снизу вверх по легким отчаяние твердит, что сада уже нет; по бескрайнему катку морской глади скользят солнечные зайчики; на душе у него легчает; неожиданно перед ним из воды вырастает красная лошадь – такая огромная, что принуждает его отступить, - и сразу же начинает говорить, щуря то один, то другой глаз и картавя, из-за чего сперва тяжело разбирать слова:

- На гривастых конях на косматых,

На златых стременах на разлатых,

Едут братья меньшой и старшой,

Едут сутки, и двое, и трое,

Видят в поле корыто простое,

Наезжают – ан гроб, да большой:


Гроб глубокий, из дуба долбленный,

С черной крышей, тяжелой, томленой,

Вот и поднял ее Святогор,

Лег, надвинул и шутит: «А впору!

Помоги-ка, Илья, Святогору

Снова выйти на Божий простор!»


Обнял крышу Илья, усмехнулся,

Во всю грузную печень надулся,

Двинул кверху… Да нет, погоди!

«Ты мечом!» - слышен голос из гроба.

Он за меч, - занимается злоба,

Загорается сердце в груди, -


Но и меч не берет: с виду рубит,

Да не делает дела, а губит…


Он открыл глаза и прочертил взглядом полукруг по потолку.

Продолжение следует.

URL
2011-01-02 в 23:53 

За свою жизнь Хан достиг всего, чего мог достичь земной владыка. Приняв венец желторотым юнцом, он выделал из своего небольшого зажатого в горах царства великую державу: тянувшийся к знаниям, нанимал лучших учителей, наставлявших его во всех важных для правителя науках; слабый и болезненный от рождения, упорными тренировками выковал себе могучее выносливое тело воина; властной рукой создал непобедимую армию; не ведая страха и сомнений, вел ее вперед, в жестоких битвах сокрушая войска соседей – по мере расширения пределов империи их становилось все больше; солдаты погибали, его ряды пополнялись новыми, храбрыми и преданными, и кровавое пламя побед озаряло мужественное лицо Хана; не страшась ропота и заговоров, он поднимал налоги и заменял старых сановников своими молодыми деятельными товарищами; увлекая подданных блестящими идеями, поломал сонно текущий из века в век быт своего государства; нагруженные дивными товарами караваны его купцов возвращались из незнакомых земель и сообщали Хану интересующие его сведения; он воздвигал города – красивее их не было на свете; приглашал лучших людей других стран, а иногда привозил их силой, угрозами и лаской убеждая служить ему – многие соглашались, а непокорные лишались голов; цари ездили к нему на поклон; готовые усмирить малейшее волнение народа, его войска стояли во всех частях огромной империи; столица его благоденствовала; старый Хан был окружен всеобщим трепетом и почитанием – на земле не было более удачливого, смелого и могущественного человека.

Однажды его третий сын, наслаждаясь песнями чудных птиц, гулял по дорожкам дворцового сада, песчаной золотистой гидрой извивавшимся меж усыпанными сочными сладкими плодами хранящих блаженную прохладу деревьев; вдруг за очередным поворотом дорожки увидел стоящего на коленях и едва слышно сотрясаемого рыданиями своего отца; затаив дыхание и подойдя ближе, разглядел на песке перед Ханом едва различимую черную точку – мертвого муравья.

- Отчего ты плачешь, отец? – спросил напуганный и изумленный сын.

Хан медленно повернул голову, и во всей вселенной не было тоски безнадежнее, чем та, что была в его полвека сухих глазах, когда он произнес:

- Этот муравей исполнил то, ради чего появился на свет. А я?!

Продолжение следует.

URL
2011-01-03 в 16:01 

Весенним утром, в половине десятого, мимо старой яблони, статуи и скамеек в здание Академии просеменил доцент; он должен был начать читать лекцию полчаса назад и несколько спешил.

С десяти тридцати до без пятнадцати одиннадцать длилась перемена, у Академии было шумно.

В одиннадцать часов к Академии подкатила «Ауди»; обнаружив, что опоздали, сидевшие в ней первокурсники поехали пить кофе.

В полдень мимо яблони дергано прошагал их товарищ и порывисто сел на скамейку; друзья махали ему из окон кафе, но он их не замечал; в его кармане лежал бережно обернутый осьмушкой тетрадного листа кусочек гашиша.

Спустя пятнадцать минут у Академии было шумно.

В тринадцать часов к Академии молодцевато прошустрил, помахивая портфелем, пожилой профессор; в этот день у него не было занятий; на кафедре его ждала лаборантка.

Спустя час у Академии было шумно.

В пятнадцать тридцать белый лимузин привез к Академии ректора; тот был пьян с вечера и никуда не поехал бы до завтра, если бы через полчаса к нему не должен был приехать договариваться о поступлении своей дочери в Академию богатый бизнесмен.

Спустя пятнадцать минут у Академии было шумно.

В семнадцать пятнадцать шофер спустил ректора на лифте, усадил в лимузин и увез.

В семнадцать тридцать у Академии было шумно.

Спустя полтора часа мимо Академии к метро прошли последние студенты из библиотеки.

В двадцать часов у лавочек остановились юноша и девушка; юноша много говорил, девушка весело смеялась; она была любовницей его лучшего друга; он решился и не думал.

В двадцать два часа последний студент вечернего отделения вышел из Академии; внутри остались два охранника; спустя час из здания выпорхнули, держась за руки, две девушки.

Без шести минут полночь у Академии было тихо. Статуя огляделась, потянулась, разминая затекшие за день ноги, сошла с постамента и отправилась гулять по дорожкам да влажной ночной траве.

Продолжение следует.

URL
2011-01-07 в 17:20 

На высоком художник холме обитал,

Богатство все бедным раздав;

Портреты неба он рисовал,

Свое назначенье поняв;


Он был убежден, что людская молва –

Не то, для чего он корпел;

Не женился он никогда

И детей не имел.


Он каждое утро спускался в сад,

Упредив зари пробужденье,

И работал там много часов подряд,

Небесам посвятив вдохновенье:


Если ясен лик неба был,

Лучезарен и ласково-кроток,

Он слезы тихой радости лил

И писал до седьмого пота;


Если грозная буря по небу шла,

Час от часу все темнее,

Он, неслышно молитву шепча,

Рисовал, благоговея;


И капризно затянуто туч пеленой,

Улыбалось небо ему –

Он той улыбки луч золотой

Дарил своему холсту;


Облака привет воздушный ему

На землю с небес посылали,

И он печатлел их – свою мечту

Без устали и без печали.


Так много лет протекло

Молитв, вдохновенья, труда,

И вот однажды время пришло

Проститься с Землей навсегда.


Наследства немного осталось за ним –

Лишь старый дом покошенный,

Тринадцать сотен картин

И сад, изрядно заброшенный;


И только краски никто не нашел,

Их толком и не искали;

Вскоре дом с молотка пошел,

Деревья в саду посрубали.


По смерти художник туда прибыл,

Где Царь Милосердный Живет,

И Тот в награжденье ему поручил

Небесный расписывать свод.

Конец.

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Усадьба Князя Процента

главная