10:41 

Впечатления о прочитанном.

Всем привет из прекрасного далека. Нашел-таки время и возможность вылезти в инет, в связи с чем решил открыть новую тему с впечатлениями о прочитанных мною в последнее время книгах.
запись создана: 07.07.2009 в 18:34

URL
Комментарии
2009-07-07 в 18:35 

О романе Михаила Елизарова "Библиотекарь".

Как обычно, на правах ИМХО – делюсь мыслями, не стремлюсь никого убеждать в своей правоте.
Мне бывает любопытно читать воспоминания писателей о присуждении и вручении им различных литературных премий. Забавно также видеть заголовки типа «Лучшая книга года», «Лучший писатель года» и прочие в том же духе. Вся эта возня, безусловно, мила, но все же мне сдается, что принцип соревновательности хорош в спорте, а не в искусстве.
Обязательных для авторов художественных правил написания текстов не существует – вполне можно написать букву Ы 7 777 раз и считать написанное рассказом. Можно написать эту же букву 3 333 раза и считать результат хорошим рассказом. Штука в том, что любое произведение можно оценивать по-разному. Общеобязательных критериев хорошего рассказа, хорошего романа не существует; есть более-менее распространенные, но всегда найдется кто-то с ними несогласный. И присуждение литературной премии вовсе не свидетельствует о том, что произведение обладает какими-либо достоинствами. Премия ведь не падает с неба. Решение о ее присуждении принимает чаще всего жюри. Жюри составляют определенные люди, каждый из которых прочитал – остается на это надеяться, хи-хи – и оценил произведение исходя из собственных соображений.
Нужны ли литературные премии? С точки зрения искусства, конечно, нет. Что написано, то написано, и какая разница, кто как оценивает эти буквы и слова. С точки же зрения житейской премия, безусловно, полезная выдумка – порой она приносит деньги, зачастую – славу и новых читателей. Премии бывают ориентиром, когда выбираешь, что бы такого прочитать.
Вот, например, премию «Русский Букер» в 2008 году получил Михаил Елизаров за роман «Библиотекарь».
Если Вы роман не читали, я перескажу Вам сюжет. Я знаю, это занятие неблагодарное, но если бы кто-нибудь оказал мне такую услугу перед чтением, я был бы ему признателен, хи-хи. Ибо тогда я бы сразу знал, что это анекдот, растянувшийся на четыреста с лишним страниц, и читать его вовсе не стоит, можно просто послушать краткий пересказ.
Итак, живет на Украине один чувак. Году в двухтысячном умирает его дядя, проживающий в России, и чувак, которого зовут Алексей, подрывается в поездку для оформления наследства. Приехав, он сталкивается с товарищами дяди. Эти ребята, которых до чертиков много и которые до ужаса похожи друг на друга, несут какой-то неудобоваримый бред про книги и библиотекарей. Алексей недолго пребывает в непонятках –вскоре ему рассказывают, что жил-был такой советский писатель по фамилии Громов, писал он разные банальные книжки про целину, однако книжки эти обладают удивительным свойством – в случае прочтения конкретной книги с соблюдением условий Непрерывности и Тщания прочитавший и слышавшие чтение на небольшое время достигают усиления одной из своих способностей – силы, памяти, власти и т.п. Отсюда и названия книг – Книга Силы, Книга Власти, Книга Терпения и т.д. Существуют различные объединения посвященных в эту страшную тайну – они периодически мочат друг друга и отвоевывают книжки. Дядя Алексея был библиотекарем такого небольшого объединения, таковым становится и Алексей. Со временем он узнает о существовании седьмой книги, сохранившейся будто бы в единственном экземпляре, - Книги Смысла. Вскоре эта книга попадает к нему в руки. Алексей прочитывает ее и узнает, что с развалом СССР Россия не может сдерживать агрессию внешнего мира с помощью таких банальных средств, как всякие там боеголовки, самолеты, красная кнопочка и прочие мелочи – вся эта байда не работает. Однако если некий человек засядет где-нибудь и будет бесконечно читать семь книг Громова одну за другой, то над Россией будет образован некий незримый щит, который спасет страну от врагов. Далее новых друзей Алексей долго и нудно мочат, сам он выживает, оказывается заключен в бункер без права выхода из него и в конце концов, получив все семикнижие, начинает читать. Родина в безопасности, Алексей будет читать книги вечно. Вот и весь анекдот, он рассказывается гораздо быстрее, чем пишется такая пачка макулатуры, как «Библиотекарь».
В сущности, от характеристики «бредовый и никчемный» роман спасает лишь отношение к нему как к анекдоту. Этот анекдот немыслимо растянут, написан скверно, теми самыми «добротными, но пресными предложениями» , которыми были полны книги Громова. Текст пестрит свидетельствующими о беспомощности автора кавычками, говорящими о впечатлении автора от написанного им самим многоточиями, в авторской речи встречаются восклицательные и вопросительные знаки, что обычно меня огорчает.
В этом анекдоте полно нелогичностей. В нем повествуется о том, что спрятать десятки трупов одновременно погибших в драках стенка на стенку людей довольно несложно ; чтение вслух сравнивается с зубрежкой ; цитадель отчего-то именуется неприступной «с гражданской точки зрения» ; Совет библиотек именуется новым органом власти и управления, а про старый читателю остается только догадываться ; неоднократно указывается, что читателями Книг становились в основном люди без семей, в связи с чем неясна логика новых друзей Алексея, которые всеми силами втаскивали его, семейного человека, в свой мирок – при том, что никакими особенными достоинствами он не отличался и упирался, как мог.
Порой при чтении складывалось впечатление, что текст романа был написан единожды, более не перечитывался и не исправлялся. Иначе сложно объяснить следующие перлы: «Конечно, все складывалось как-то слишком хорошо, но после череды житейских неудач маленькая поблажка судьбы виделась вполне оправданной» ; «я вел со старухами бурную переписку» - при том, что писал записки только Алексей, а старухи в ответ не написали ни строчки. Еще меня порадовало описание действия на героя Книги памяти – звучит фраза «Не стану повторяться о пережитых обманных видениях» , после чего на добрую страницу идет перечисление этих самых видений.
Один из основных недостатков текста романа – унылые и тоскливые описания того, кто был с каким оружием, у кого были какие доспехи, кто где встал, кто куда побежал во время боя, кто с кем дрался, кого как звали и в том же духе. За счет пропуска такой бодяги можно было изрядно сократить объем книги и порадовать тем читателей, хи-хи. А так возникает ощущение, что Алексей, от лица которого ведется повествование, попросту не доиграл в детстве в солдатиков, и поэтому стал подвержен страсти утомительного описания расположения героев относительно друг друга в той или иной ситуации.
От некоторых словосочетаний меня воротило. «Бескровный силуэт» - это ли не чудо. На «стройной мачте флагштока» трепещет алое и отчего-то звонкое счастье – тоже изумительно глупо. «Голоса потоптались еще несколько минут, загудели шагами на лестничной клетке» - голоса, которые топчутся и гудят шагами, вызывают пиитический ужас. «Стена над кроватью топорщилась пустым гвоздем и следом квадратной пустоты» - хоть убейте, не пойму, как стена может топорщиться гвоздем. С равным успехом она может им пахнуть или притворяться этим самым гвоздем. «Скрипки взвыли реактивными соплами» - опять-таки непонятно, отчего имеет место такое скверное сравнение. Слова «из черного ниоткуда появились факельщики» едва не сподвигли меня отложить книгу – кажется, если хочешь написать о поджигающих что-нибудь факельщиках, первым делом придет в голову это самое пошлое черное ниоткуда. Далее в тексте есть еще более избитые и скверные описания – например, вот это: «Зрачки ее чуть прищуренных глаз плавали в волнующей чувственности» . Ну и ежику понятно, что если голос потрескивает, то непременно «словно дрова в камине» . В общем, с художественной точки зрения текст, безусловно, слаб и беспомощен.

URL
2009-07-07 в 18:35 

Много в романе и ошибочного употребления слов. Так, акт, утвержденный Советом библиотек, отчего-то называется вердиктом , но вердикт выносят присяжные, а не орган власти и управления. Периодически встречаются слова «закон» и «легитимность», при этом употребляются они по отношению к актам Совета библиотек и действиям читателей , хотя очевидно, что законными эти акты и действия названы быть никак не могут. В романе рассказывается о том, что если какая-либо читальня была дважды скомпрометирована, то выносилось решение о ее роспуске, и «для подобных случаев были разработаны несколько реабилитационных социальных программ» - очевидно, значение понятия «социальная программа» ясно не всем в этом подлунном мире. Впрочем, как и значение слова «подряд» - иначе невозможно объяснить предложение «Крошечная самарская читальня, из которой он вышел, была по сути семейным подрядом» . С отступным тоже вышло скверно – в тексте упоминаются случаи вымогательства, и говорится, что потерпевшие шли на отступные, хотя предоставлением отступного в силу статьи 409 ГК РФ прекращается обязательство, тогда как никакого обязательства в описанной ситуации у потерпевших не возникало . Еще забавнее звучит слово «стратегия» применительно к группе людей численностью пятьдесят с лишним человек – между тем для употребления этого слова нужно несколько большее количество солдатиков, хи-хи.
Кроме того, утомляет присутствие в тексте матерных выражений и различных интимных описаний с оттенком нездоровья. Для примера: «Каждая старуха мазнула Мохову по лицу своими влагалищными выделениями» , «между грубых подошв ее сапог с журчанием потекло желтое сусло» .
Конечно, в книжке есть и удачные места, точнее, удачные словосочетания. Их довольно много в ретроспективных обзорах. Так, забеременев, сестра Алексей «морально проштрафилась» , Институт культуры именуется котлом, «в котором бурлят все освежеванные музы» , английский язык для Алексея так и остался «навеки иностранным» , памятник Ленина «упрямо тянул вперед руку, пытаясь тормознуть на проспекте иномарку» , лысина одного из многочисленных и почти одинаковых персонажей называется «бегущей в атаку» , «мысль, точно безмозглое насекомое, переползала со страницы на окно и дальше, растопырив крылья, уносилась в серое поднебесье» , «внутри головы заколотил крыльями черный нетопырь паники» .
Если подводить итог характеристике этого анекдота, то нужно признать, что он длинный, нудный, скверно написан, не вызывает особенного смеха и почти лишен смысла. Да еще и последний абзац угадывается начиная с момента прочтения Алексеем Книги смысла – очевидно, что закончится книжка словами «Я не умру никогда». Если же относиться к «Библиотекарю» не как к юмористическому роману, то картина будет еще хуже. Сама идея про то, что чтение каких-то там заурядных книжек про целину создает щит над Россией, вне всякого сомнения, является бредовой. Мало того, в тексте нет даже попытки объяснить, почему книги Громова оказывали на читателей такое чудесное воздействие – перед нами типичный образец «синдрома Стивена Кинга»: чудо описывается, но не объясняется. Наконец, из уст персонажей периодически звучат христианские идеи, причем всегда в таком контексте, что выглядят попросту оскорбительными для религии. Так, Маргарита Тихоновна, матерая убийца, расспрашивает Алексей, исповедуется ли он, причащается ли, и, получив отрицательный ответ, делает вывод, что ему тяжело живется «без божества, без вдохновенья» . Ну и, наконец, сама идея о том, чтобы собрать воедино магический кристалл или, в данном случае, семь книжек и с помощью этого благоприобретения спасти мир/страну/себя вряд ли кого-то еще радует. Все равно Брюс Уиллис всех уже спас.
Думаю, если прочитать «Библиотекаря» при соблюдении условий Непрерывности и Тщания, то впредь брать в руки книгу с надписью «Михаил Елизаров» на обложке не захочется. И отношение к премии «Русский Букер» даже как к ориентиру при выборе книги для чтения должно уйти в прошлое, хи-хи. А посему достанем белые платочки и помашем этому самому «Русскому Букеру».

URL
2009-07-07 в 21:52 

Хи-Хи! Классный разбор полетов. Кстати, меня почему-то очень редко тянет читать "премиальные" книжки.

Как там в прекрасном далеке?

2009-07-07 в 22:35 

Марина_ В прекрасном далеке довольно неплохо, но дома лучше, хи-хи. Как Вы там? Отчего-то на сайт Ольги отсюда выйти не получается, так что Вы передавайте там всем привет.

URL
2009-07-16 в 16:56 

О романе В. Маканина "Асан".

Прочитав роман «Библиотекарь», принесший автору премию «Русский Букер» за 2008 год, я решил, что читать современные отечественные книжки, которые выиграли какую-нибудь насаждаемую литературной тусовкой премию, занятие очень забавное. И я решил ознакомиться с романом Владимира Маканина «Асан» («Большая книга»-2008).
Так как обязательных для авторов правил написания текстов не существует, я стараюсь осторожно подходить к таким формулировкам как, например, «плохая книга», «автор допустил ошибку», «автор плохо знаком с историческим/бытовым/культурным/прочим материалом». Чтобы утверждать, что книга плохая, необходимо, как минимум, дать определение этому понятию и выделить его признаки; кроме того, вероятно, не удастся избежать сопоставления этого понятия с понятием «хорошая книга» - а тут снова потребуются определение и признаки. С так называемыми ошибками автора тоже выходит непросто: если даже в книжке написано, что двадцать первый век начался в 2000 году, у автора невозможно отнять право считать так и писать об этом. Скажем, в «Асане» герои, находясь в Чечне, активно созваниваются по мобильникам, ничуть не обращая внимание на горную местность и прочие сложности, существующие там для сотовой связи. Между тем я знаю, что еще в 2003 году в республике существовали довольно значимые проблемы с этой самой связью, а действие романа происходит несколько раньше. Считать ли это ошибкой автора? Можно прийти к нему и сказать: «Мэтр, Вы, дескать, напортачили тут слегка с реалистичностью изображаемого». Мэтр же, если сочтет нужным ответить, может сказать, например, так: «А это авторское допущение, фантазия. Вы еще ступайте Рэя Брэдбери обвините в том, что у него на Марсе творится». На это автору можно сказать: «Но Брэдбери ведь фантаст, и книжки у него заведомо фантастические». Но на это можно получить такой вот ответ: «А в «Асане» нигде не написано, что книжка реалистическая. Это просто роман, и я не уточнял, какой он – фантастический или нет. Что хочу, то и пишу».
Думаю, это ключевая мысль – «что хочу, то и пишу». Не стоит забывать, что согласно части 1 статьи 44 Конституции России каждому гарантируется свобода литературного творчества. Исходя из сказанного выше, я не стал бы осмеливаться выделять некие объективные критерии отнесения литературного произведения к хорошим или плохим, равно как и говорить о том, что автор там-то ошибся, а о том-то приврал.
Однако сказать, что бы я написал и не написал на месте автора того или иного произведения, я вполне могу. Это мое субъективное мнение, оно не претендует на истинность, а его высказывание не имеет своей целью убедить хотя бы кого-то в моей правоте. Для меня не имеет значения, согласится кто-нибудь с ним или нет. Надеюсь, для автора «Асана» тоже безразлично, что думают о его тексте люди, которые его читают.
Начать рассуждения собственно об «Асане» хотелось бы с того, что мне показалось излишним число расхождений с действительностью, имеющих место в книжке. Понятно, что у автора есть свобода творчества и право фантазировать, но мне не понравились все эти мобильные утехи в горах Чечни, перманентные проблемы с горючкой в далеко не самом бедном на предмет нефти субъекте Российской Федерации и автоматы, сопровождающие пьяных в дупель солдат во время поездки на поезде. Вообще, если Вам интересно почитать про такие вот расхождения с действительностью, то попросите профессора Яндекса рассказать Вам что-нибудь на тему «асан маканин плохой», и уже на первых трех страницах он выдаст Вам несколько любопытных ссылочек.
Фантазии – я не могу поверить, что автор этого, правда, не знает, так что считаю это фантазиями – на тему армии я бы тоже поубавил. Например, рассказывая про офицера Хворостинина, которому долго не давали звание майора, автор сравнивает его с героями минувших лет и пишет: «а зачем Чапаеву или Чкалову лишняя звездочка, если у него слава!..» (Владимир Маканин, «Асан», издательство «Эксмо», 2008 год, книжка с преимущественно белой обложкой, фоткой автора сзади и изображением маски спереди). Между тем, если капитан Вооруженных Сил России становится майором, он вовсе не получает лишнюю звездочку: дело в том, что у капитана звездочек целых четыре, а у майора – всего одна, но немного побольше.
Вообще, со званиями в книге вышло довольно весело. Так, на протяжении всего повествования благодарный читатель может наблюдать за удивительными превращениями военного Снегирева из ефрейтора в сержанты и обратно. В самом деле, на странице 116 Снегирев сержант, все чинно и благородно. Однако уже на 186 странице он оказывается ефрейтором, а на странице 197 – снова сержантом. На 207 он сызнова ефрейтор, как и на 287. На 399, впрочем, он опять сержант, а вот на 430 бедолага в который уже раз ефрейтор, как и на 465. Признаюсь, не проникся замыслом авторской фантазии.
Из «Асана» следует, что в полку всего сто человек, но это, конечно же, вовсе не так. Командуя полком, полковник Дубравкин «разделил своих на два отряда, менее батальона каждый. По полсотни солдат, совсем ничего…» (то же издание, стр. 441). Таким образом, в полку оказывается сто человек, и полк включает в себя менее двух батальонов, хотя в действительности все гораздо лучше: даже в роте людей много больше, чем пятьдесят, а уж в батальоне и подавно; полк, само собой, включает несколько сотен человек, поскольку даже в батальоне людей существенно больше, чем сто.
О подобных забавных местах в романе можно писать долго. В Вооруженных Силах РФ на приказ майора сидеть любой солдат, пусть даже контуженный-переконтуженный, ответит не «так точно» (стр. 311), а «есть». Каким бы тупым этот майор ни был, я попросту не верю, что он, зная, что поедет в джипе-козелке в середине колонны по ущелью, где есть возможность засады, забудет надеть камуфляж (стр. 163) – надеюсь, штаны он хотя бы надел. Называть солдатскую массу самодостаточной (стр. 186) я бы поостерегся, равно как и именовать куплю-продажу обменом (стр. 56). Говорить о том, что некий здравствующий офицер «был боевым полковником» (стр. 131) я бы тоже не стал – просто потому, что боевые офицеры по вполне понятным причинам среди военных продолжают считаться боевыми до самой смерти, вне зависимости от возраста, рода занятий в настоящее время и даже ухода в отставку. Если же в контексте про боевого офицера автор пишет, что «есть убедительное фото, где полковник Александр Базанов склонился над картой» (там же), то можно подумать, будто он хочет сказать, что фотография с картой может заставить кого-то считать сфотографированного боевым офицером, но мне это сомнительно. Еще я бы с удовольствием понаблюдал, как «танк повторял каждое микродвижение БМДэшки» (стр. 174) – фантазия никак не позволяет себе представить эту картину.
Продолжая военную тематику, скажу, что автор явно испытывает приязнь к тому, чтобы порассуждать о чем-нибудь отвлеченном, после чего добавить в конце абзаца предложение, состоящее из одного слова – «Война». За редкими исключениями мне не нравятся предложения из одного слова в тексте от автора. Подобная же концовка абзацев отдает попсовостью, равно как и подобные рассуждения: «Это война… Нельзя жалеть, повторяю. Это война… Они приехали убивать. Они должны убивать. И война тоже должна убивать их…» (стр. 417). Характеристики мобильника как чуда войны (стр.271) и глагола «двигаться» как самого главного глагола войны (стр. 6) меня тоже не тронули. Словосочетание «самый главный» вообще представляется мне пошлой тавтологией.
Некоторые суждения автора представляются мне спорными и излишне эффектными. Вот, например, это: «Крестьяне по своей природе забывчивы. Как всякие честные люди. Парадокс, но факт! Зачем честному помнить?.. А вот лгун и враль должен помнить свои должки хорошо и цепко.» (стр. 63). Следующий пассаж показался мне очень пошлым: «Кто первый умер, неясно. По присказке – обе души бойцов вместе взмыли в небо…Рядом… Они могли бы взяться за руки. Душа чуткого Колесова и душа чеченца. Плывя к разным богам, они пока что были близко друг к другу… Тропы (небесные) еще не разошлись далеко.» (стр. 278). Слегка замутило меня и от пошлости предложения: «Если любишь ленивую позу, можно откинуться до предела, а ноги вытянуть и вовсе в запределье, в самую вечность…» (стр. 53). Рассуждения же о том, что деньги, раскиданные на месте гибели майора Жилина, долго никто не прикарманивал и что «говорили, что это был какой-то особенный, единственный случай за всю чеченскую войну, когда валявшиеся деньги три дня кряду не брали» не пошлы, но они насквозь попсовы – ну как же, единственный, как говорят, случай и именно в моей книжке.

URL
2009-07-16 в 16:56 

Некоторые диалоги и размышления показались мне настолько несоответствующими ситуации, что придется привести некоторые примеры. Вот майор Жилин пытается разрулить ситуацию с захватом колонны российских новобранцев и думает о себе почему-то в третьем лице и как-то очень неторопливо и вяло: «Но что майору Жилину эти солдатики… Жаль пацанов, так и будут порезанные валяться в кустах! Не протрезвев, не проснувшись!.. А себя самого майору Жилину не жаль?» (стр. 25). Спустя почти полтора десятка страниц бесконечная сцена с захватом этой колонны все продолжается – у меня вообще сложилось впечатление, что автор почему-то стремился придать произведению ненужный большой объем за счет бесконечных повторений и растягиваний, объяснений и без того ясных моментов, вследствие чего текст безобразно распух – и майор Жилин общается с полевым командиром Маурбеком, который патетически произносит: «Ты прав. Ты прав, Сашик… Я вот что думаю, какая гнусная штука эта война.» (стр. 38). Я не верю, что полевой командир такое сказал.
Вот еще забавная реплика, она сказана другом Жилина Гусарцевым в момент, когда они звонят еще одному их другу, которого ранили, и звучит так: Са-аша!.. У тебя дрожат руки» (стр. 71). Мне что-то слабо верится, что в момент звонка раненому товарищу один из двух майоров будет в такой форме удивляться подобной реакции организма другого. А вот занятная фразочка, которую один из двух полковников говорит другому во время застолья: «В его репке мысль вообще не сосредотачивается» (стр. 236). Я, опять-таки, не верю, что полковник может сказать такое другому полковнику про кого-нибудь третьего – просто потому, что в армии есть полно других выражений, которые обыкновенно используются для передачи подобных суждений.
Еще в романе, где почти все действующие лица военные, вообще не передан армейский юмор, а ведь он, по моему мнению, самый смешной. Двое отбившихся от своей части солдат в «Асане» вспоминают шуточки своего сержанта, но в этих воспоминаниях нет ничего смешного, потому что настоящий солдат в настоящей армии сказал бы что-нибудь, действительно, валящее с ног по своему коэффициенту юмора, а не вот эту унылую бодягу: «Засранцы, смирна!.. Кто спал плохо ночью?.. Повторяю: КТО… ПЛОХО… СПАЛ НОЧЬЮ?.. Ты и ты?.. Значит, ты и ты маловато вчера работали. Значит, сегодня – вперед!» (стр. 433). Еще не вполне понятно, отчего автор, не стесняющийся вставлять в речь героев нецензурные выражения, здесь столь деликатен, что не расщедрился хотя бы на одного «мудилу», которыми он так щедро потчует читателя в других частях своего длинного и скучного текста (стр. 11, 288, 289 и др.).
Вообще, чувства читателей автор не бережет, хи-хи. Это ведь очень интересно и нужно прочитать про то, что у одного из солдат «зад был весь в чирьях» - по этому поводу даже сам автор замечает, что «это слишком» (стр. 32); что полевой командир нежно и очень редко трахает одного из своих телохранителей (стр. 33); что солдат Жилина мочился полчаса (стр. 36); что кто-то там расперделся (стр. 94); что старшие офицеры сидели вразвалку, «выставив вперед и напоказ бугор члена под брюками…» (стр. 199) – я не вполне понял, как можно выставить напоказ то, что под брюками, и пришел к выводу, что, вероятно, Жилину просто хотелось почаще видеть то, что у них было под брюками, поэтому он и сказал «напоказ» - и прочие вкусности в том же духе. Я Вас поберег и наиболее гадкие места приводить в качестве примеров не стал.
Вкупе со странными рассуждениями о мужских членах, скрытых под брюками, но все же выставленных напоказ, довольно подозрительно смотрится склонность майора Жилина пожевать сопли на тему мужской дружбы (стр. 160, 163 и др.). У него есть жена, и в романе описывается его половой контакт с женщиной – естественно, не с женой – но уж не бисексуалист ли отважный заведующий складом?
Хотя, возможно, я нагнетаю, и Жилин обычный мужик – обычный в плане отношений между полами, но не в плане, например, умения видеть и слышать диалоги других на расстоянии. Тут майор настоящий медиум. Например, общаясь по телефону с лечащим врачом своего раненого друга Хворостинина, Жилин говорит, что, по подсчетам раненого, ему осталось лежать в госпитале две недели, на что врач «энергично всплеснул рукой» (стр. 159). Любопытно, как Жилин понял, что тот всплеснул рукой, если общались они по телефону. После нападения на колонну федеральных войск один из руководителей засады продает приехавшему покупателю только что добытые товары, и совершенно неясно, как это майор Жилин так точно передает диалог этих двоих (стр. 279-280), отсутствуя на месте его ведения. Перед своей гибелью Жилин тоже проявляет экстрасенсорные способности: он передает нам разговор двоих солдат, сидящих в автомобиле «всего-то в сорока-пятидесяти метрах» (стр. 469) от самого майора. Учитывая тот факт, что на таком расстоянии в романе «Асан» люди друг друга даже не узнают (стр. 461), особенности слуха майора вызывают восхищение.
В тексте есть и другие занятные места, где наглядно проявляется безудержная фантазия автора, причем проявления эти мне не нравятся. Майор Жилин зачем-то изобретает слово «найм» (стр. 127), хотя есть очень удобное и хорошее слово «наём». Следующий абзац может ввергнуть неподготовленного человека в ужас: «Едва приезжие покупатели с победителями сторговались, началась спешка. Мимо сожженных двух БТРов, скребясь о них краями, протиснулся за добычей первый грузовик… Чтобы перегрузить бочки из расстрелянного федерального грузовика в свой.» (стр. 280). Оказывается, первый грузовик протиснулся затем, чтобы перегрузить бочки из расстрелянного грузовика в свой – то есть всего мы имеем три грузовика: расстрелянный; протискивающийся, который бочки будет перегружать, и грузовик протискивающегося грузовика, куда тот и будет перегружать эти бочки. О-о.
Еще меня очень порадовали слова «ставлю я временный вердикт» (стр. 407). Во-первых, вердикт не ставится, а выносится. Во-вторых, делает это не любой майор, который решил красиво выразиться, а присяжные. В-третьих, временных вердиктов, если мне не изменяет память, не бывает. Ну а так майор рулит, конечно.
Что касается языка, которым написан роман, то тут я должен признать: язык романа изумителен. Этого у книги не отнять. Я не критик и не профессиональный литератор, но могу точно сказать: я редко читаю книги, которые написаны таким изумительным языком – изумительным в том плане, насколько он скверен, убог и жалок во всех отношениях. Это, разумеется, мое мнение, и я нисколько не хочу задеть им почитателей романа и самого автора, которому желаю подольше вкушать радость от присуждения литературной премии – я уже забыл какой, но где-то в начале текста вроде ее упоминал, хи-хи.
Так вот, безусловно, кем-то «Асан» может считаться произведением, написанным очень хорошим языком, но я должен признать, что если бы эту книгу писал я, то почти ни одно авторское предложение не осталось бы в таком виде, в каком попало в изданный вариант романа. Мне не нравятся бесконечные многоточия в авторском тексте, которые образуют постоянные разрывы и создают представление о том, что автор сам впечатлен написанным. Меня утомляют многочисленные восклицательные знаки – видя их в авторской речи, хочется посоветовать автору пойти макнуться головой во что-нибудь прохладненькое или выпить кваску, чтобы остудить пыл. Вопросительные знаки в авторской речи художественного произведения тоже не лучшая идея, на мой взгляд. По всем этим причинам читать текст «Асана» мне было неудобно и неприятно.
А в целом ничего так книжка. В ней даже есть забавное выражение, которое можно запомнить – «отличная разговорная форма» (стр. 120). Думаю, если пребывать в этой самой форме, вполне можно из сюжета, который компактно укладывается в небольшой рассказ, раздуть почти пятисотстраничный роман – главное налить побольше воды в тексте и сделать поля у книжки пошире. Так что премия «Большая книга» - вот как она называется – судя по названию, досталась автору «Асана» заслуженно.

URL
2009-08-01 в 14:24 

О романе З. Прилепина "Грех".

Когда я слышу, что в шорт-лист некой литературной премии вошли такие-то писатели с такими-то произведениями, я сразу пытаюсь представить себе тяжелую жизнь этих авторов. Наверное, они встают в шесть утра и отправляются на разминку. Разминка у них наверняка словесная – тренер называет несколько слов, а они их рифмуют или составляют из них удобоваримое предложение. Затем будущие чемпионы завтракают и, полагаю, читают новости из стана конкурентов – например, что-нибудь вроде: «Сегодня такой-то писатель на открытой тренировке срифмовал слова «агония» и «Бангладеш»» и «Сегодня вечером сякой-то писатель, претендент на титул абсолютного чемпиона-2009, написал рассказ из пяти слов. Хэмингуэй нервно курит в гробу и ворочается с боку на бок». Переварив полученную информацию, они продолжают тренировки под чутким руководством тренеров. Приглашаются журналисты, которые ловят наиболее сильно действующие на публику фразы писателей. Ближе к вечеру к рукам медленно прибирается вдохновение. Около 18.00 по Москве оно, наконец, цепко схвачено, и начинает нашептывать авторам свои сокровенные желания. Осознав, что время пришло, писатели бегут за письменные столы и начинают яростно печатать. «Техничнее! На поворотах тебя заносит!» - яростно орут тренеры, пытаясь выжать из подопечных максимальный результат. Результат, полагаю, это сейчас главный фетиш в большой литературной тусовке. Под результатом, очевидно, понимаются премии, тиражи и более выгодные договоры с издателями.
Я не верю в то, что искусству нужен такой результат. Напротив, я полагаю, что автора не должны волновать ни признание публики, ни гонорары. Конечно, я никого не собираюсь приглашать разделять мою точку зрения, я ее просто высказываю. У писателей, режиссеров, художников и музыкантов есть право зарабатывать своим искусством на жизнь и угождать публике, и я не думаю, что это право должно кем-то оспариваться. Однако сказать, что этим правом не стоит пользоваться, полагаю, вполне можно. И я это говорю. Автору не должно быть дела до читателей, я уверен.
Впрочем, литературные премии, конечно, могут играть определенную положительную роль. Опуская всякие глупости о том, что с их помощью становятся большими мастерами – к слову, я все в толк не возьму, что значат слова «большой писатель» - и что они дают пропуск в высшее литературное сообщество – еще один непонятный мне термин – следует признать, что они вполне могут выступить маяками для читателя. Это довольно удобно – разочек довериться мнению жюри конкретной премии за определенный год и прочитать книгу лауреата, благодаря которой он выиграл чемпионский титул по той или иной версии. Заодно можно сделать вывод, следует ли отказать в своем доверии данной литературной премии или можно будет почитать еще и будущего титулара.
Ознакомившись с романами, принесшими своим авторам чемпионские пояса-2008 по версиям «Русский Букер» и «Большая книга», я для себя решил, что читать будущих чемпионов по этим версиям лишь потому, что они таковыми стали, я не буду. Если мне вдруг будет интересно или кто из друзей даст почитать, я прочту; однако как самодостаточные ориентиры для чтения я эти будущие премии рассматривать не буду.
Чемпионом 2008 года по версии «Национальный бестселлер» стал Захар Прилепин с романом в рассказах «Грех».
Один из плюсов романа можно отметить сразу – он небольшой. Большие книжки можно увлеченно читать при условии, что они достаточно интересно для этого написаны, а это редкость, так что двести пятьдесят страниц («Вагриус», Москва, 2007 год, книжка с фотографиями автора на первой и последней страницах обложки) это очень хорошо.
Следующий плюс в том, что я не успел устать от романа - это очень здорово. От некоторых книг я устаю на второй странице. От этой не устал – и не только потому, что она разбита на восемь рассказов и сборничек стихов, благодаря чему фокус внимания читателя довольно часто меняется. Язык романа не особенно способствует утомлению, хотя он далеко не идеален. В нем встречаются огорчающие меня многоточия, кавычки, скобки, вопросительные знаки – восклицательных что-то не запомнил. В тексте есть и ненужные, на мой взгляд, интимные подробности: «спокойно держащий в ладонях тяжелые, спелые украшения моей любимой, спящей ко мне спиной» (указанное издание, стр. 12), «проводя рукой по ее спине, неестественно сужавшейся в талии и переходившей в белое, с белой треугольной чайкой, великолепие, только что оставленное мной. Чайка была покрыта розовыми пятнами, я ее измял всю.», «я держал Марысю за лодыжки и шевелил головой, пытаясь найти такое положение, чтобы шее было тепло и даже немножко сыро.» (37). Думаю, все эти описания излишни – читатель и так может понять, что герой уже большой мальчик, спит с женщинами и получает от прикосновений к их телам удовольствие. В общем, я бы этих строк писать не стал.
Мат в книжке встречается, но нужно признать, что автор очень сильно сократил то его количество, которое должно было бы звучать в реальном описании разговоров таких персонажей, как солдаты, вышибалы, могильщики и тому подобные личности. В этой связи нужно признать, что оставшиеся в речи героев матерные выражения – их в книге всего несколько – выполняют функцию напоминания о том, какова речь таких людей в действительности. Герой по ходу книги вспоминает, как ребенком начал материться: «Когда ругался я – тайно, шепотом, лицом в траву; или громко, в пустом доме, пока мать на работе, - слова гадко висли на губах, оставалось лишь утереться рукавом, а затем долго рассматривать на рукаве присохшее…» (стр. 180).

URL
2009-08-01 в 14:25 

Не могу сказать, что текст романа хорош. По своим художественным достоинствам «Грех», на мой взгляд, книга весьма скромная, ничем не примечательная. Ее составляют обычные для плохих с точки зрения языка книг короткие предложения, а иногда попадаются абзацы в одну строчку – меня подобный расклад обычно не радует. Однако текст из коротких предложений и абзацев может быть гораздо хуже «Греха» - ведь можно писать коротко и при этом с дешевыми эффектами. К эффектам, как мне показалось, автор романа не особенно стремился, и это мне понравилось.
Еще я не понял, почему шестнадцатилетнюю девушку автор считает совершеннолетней (стр. 52, 54) и как предметы мебели могут быть взъерошенными (стр. 13). В остальном текст читается легко, без запинок и довольно часто с интересом. Если обобщить, то можно сказать, что «Грех» это роман, герой которого - повествование в большинстве рассказов ведется от первого лица - добрый простой русский парень. Этот парень бесконечно любит жизнь, находит счастье в мелочах, ничто его не может обломать, он даже сочиняет стихи – в большинстве своем очень скверные, правда – и вот обо всем этом он пишет языком, который для простого русского парня очень даже хорош.
Главная идея книги, которая красной нитью проходит почти через все рассказы, это, на мой взгляд, мысль о том, что счастье бесконечно до тех пор, пока человек находится во временных пределах своего жизненного пространства. Нечто подобное было в «Войне и мире» - «пока есть жизнь, есть и счастье». И вот «неразумно счастливый даже во сне» (стр. 12) герой бодро и неустанно повторяет признания в том, как он счастлив: «ему нравилось жить легко, ежась на солнце, всерьез не размышляя никогда» (стр. 54), «всегда готовый ко всему, но при этом ничего от жизни не ждущий, кроме хорошего» (стр. 81), «с тех пор, как в четвертом классе старшеклассники последний раз отобрали у меня деньги, никаких обломов я не испытывал» (стр. 96), «Я не думаю о бренности бытия, я не плакал уже семь лет – ровно с той минуты, как моя единственная сказала мне, что любит, любит меня и будет моей женой. С тех пор я не нашел ни одной причины для слез, а смеюсь очень часто и еще чаще улыбаюсь посередь улицы – своим мыслям, своим любимым, которые легко выстукивают в три сердца мелодию моего счастья» (стр. 173), «а из всех мыслимых на земле огорчений меня мучает только одно когда вишневая косточка попадает на передние зубы» (стр. 198), «А вот ты представь, что тебе умирать надо сегодня: с какой тоской ты тогда вспомнишь это время, казавшееся совсем нестерпимым… Наслаждайся, придурок, дыши каждую секунду. Как хорошо дышится…» (стр. 233). Весьма похожей по направленности на воспитание в читателях победителей была книга «Приключения майора Звягина» М. Веллера – с той разницей, что майор учил других становиться сильнее, а герой «Греха» по имени Захарка своей жизнью подает пример, как нужно всегда быть счастливым и находить радости в жизни.
В книге есть много хороших, добрых сцен и метких жизненных наблюдений, со многими из которых я согласен. Пожалуй, именно эти места и составляют то лучшее, что есть в этом скромном романе. Меня от души порадовали описания того, как герой угощал бездомных щенков (стр. 14) и искал их, когда они потерялись (стр. 24 и др.). Хорошим выдался рассказ про посещение Захаром квартиры алкоголиков, которые, как он предполагал, могли украсть и съесть его щенков (стр.26-27); в этой связи подруга Захара высказывает мысль, которая всегда всплывает у меня в голове, когда я вижу бомжей и совсем спившихся людей, - о том, что они тоже когда-то были детьми (стр. 39). Приведу здесь моменты, которые меня порадовали больше всего: «Дверь квартиры № 2 открыла женщина кавказской национальности, выбежали несколько черномазых пострелят. Им я ничего не стал объяснять, хотя женщина сразу начала много говорить. О чем, я не понял. Вбежал на второй этаж.» (стр. 24); «Ее голос, казалось, слабо звенел, как колоколец, и слова были настолько осязаемы, что, прищурившись в темноте, наверное, можно было увидеть, как они, выпорхнув, легко опадают, покачиваясь в воздухе. И на следующее утро их можно было найти на книгах, или под диваном, или еще где-нибудь – на ощупь они, должно быть, похожи на крылья высохшего насекомого, которые сразу же рассыпаются, едва их возьмешь.» (стр. 32); «Когда еще быть немного мрачным, как не в семнадцать лет. И еще при виде женщин, да.» (стр. 55); «Внутри туалета всегда было сумрачно, но с хорошими солнечными просветами сквозь щели меж досок. Неизменно летали одна или две тяжелые мухи. Никогда не садились больше чем на несколько секунд. Снова жужжали стервенело.» (стр. 63); «и коза смотрела из темноты иудейскими страдающими глазами» (стр. 64); «Вот чего я никогда понять не могу, так это речей у могилы. Стоишь с лопатой и бесишься: так бы и перепоясал говорящего дурака, чтоб он осыпался, сука, в рыжую яму. Стыдно людей слушать, откуда в них столько глупости.» (стр. 104); «в трезвом виде мы общаться толком не умели» (стр. 114); «Недалеко сыновья наши друг от друга ушли, понимание есть, словно они из одного племени, а мы с любимою – из другого. Может быть, похожего и все равно – из другого. Но дружественного, конечно. И даже выплачивающего дань. И радующегося тому, что дань приходится платить. Иначе куда ее деть, как этим богатством сил, здоровья и любви распорядиться? Неужели все это друг другу отдавать? Тогда кончится быстрее.» (170). Самому Захарке в детстве внимания родителей часто не хватало (стр. 186), в связи с чем мне вспомнились наиболее мрачные рассказы «Человека в картинках» Р. Брэдбери, касающиеся взаимоотношений родителей и детей.
Мне нравится роман «Учитель фехтования» А. Перес-Реверте. Там героиня так и не соблазнила героя. Я дважды перечитывал рассказ «Грех» - все старался найти, может, я что-то упустил, может, недопонял. Вроде ничего не упустил. Мне нравится рассказ «Грех» - не так, как «Учитель фехтования», но все же нравится.
Я не знаю, каковы критерии выбора победителя премии «Национальный бестселлер», кроме, конечно, субъективного мнения жюри. Меня забавляет соревновательный принцип литературных премий. Однако я куплю и прочитаю роман «Степные боги» чемпиона-2009 по версии «Нацбест» Андрея Геласимова. Еще я куплю и прочитаю какую-нибудь книгу Прилепина – много это или мало, но очарования «Греха» хватит ровно на это.

URL
2009-08-09 в 18:35 

О сборнике рассказов Ж.-М. Г. Леклезио "Небесные жители".

Мне думается, что Нобелевская премия по литературе имеет в своей основе несколько иной принцип соревновательности, чем премии, которые вручаются по итогам прочтения жюри книг, написанных в отчетном году, и которые, по сути, получает не столько писатель, сколько книга. Нобелевская обычно вручается, на мой взгляд, писателю, а не книге и не совокупности книг. Конечно, и в истории Нобелевской премии бывали случаи, когда она присуждалась за определенную книгу, о чем даже указывалось в формулировке о награждении. В частности, помнится мне, что Теодор Моммзен в 1902 году получил Нобелевскую за конкретный труд – «Историю Рима». Однако гораздо чаще эту премию получают за совокупность своих заслуг перед литературой. Я полагаю, что такой принцип несколько более разумен, чем принцип премий, которые вручаются за конкретные книги.
Впрочем, на восприятие произведения читателем факт обладания автором Нобелевской премией влиять, на мой взгляд, не должен. Любая премия это всего лишь отражение мнения небольшого числа людей, выдвинувших номинанта, и жюри, которое решило премию присудить именно этому автору. Присуждение Нобелевской премии это, вне всякого сомнения, факт биографии данного лауреата, но, полагаю, факты биографии автора не должны играть никакой роли для восприятия произведения читателем. При этом сам я люблю почитывать биографии авторов, многие произведения которых мне нравятся, – И. Бунина, Н. Гумилева, А. Солженицына – однако лишь из-за того, что их судьбы были занимательны и поучительны, а не потому, что это авторы понравившихся мне книг и я имею скверное пристрастие к пошлому выискиванию параллелей между жизнью автора и его произведениями. Думаю, такие параллели не будут пошлыми лишь в случаях, когда они возникают непроизвольно и не высказываются либо когда они высказываются в речи или тексте, которые отражают сиюминутное впечатление читателя/зрителя/слушателя.
Большинство прочитанных мною книг, написанных на иностранных языках, я читал в переводах. Большинство книг, написанных нобелевскими лауреатами, написаны на иностранных языках. Из этих двух суждений следует нехитрый вывод о том, что большинство книг нобелевских лауреатов, которые я читал, были мной прочитаны в переводах.
Перевод понятие непростое. Даже такой перевод, который большинство переводчиков-специалистов в данной области назовет хорошим, вряд ли будет полностью отражать написанное автором на языке оригинала. Некоторые же весьма распространенные переводы грешат странными неточностями. Например, К. Чуковский, переводя сказку О. Уайльда «Счастливый Принц», отчего-то изрядно перепутал авторское обозначение половой принадлежности героев. Автор недвусмысленно указал, что Ласточка мужского пола, а Тростник – женского. Переводчик зачем-то все перепутал: Ласточка у него превратился в птицу женского пола, а Тростник стала мужчиной. Впрочем, не повезло не только этой сказке Уайльда. В переводе сказки «Соловей и Роза» М Благовещенской Соловей отчего-то оказывается мужского пола, хотя автор определенно пишет о Соловье как о птице пола противоположного. Подобные примеры я не могу назвать иначе как хулиганством. Очевидно, что помимо такого дурачества, которое нам продемонстрировали госпожа Чуковская и господин Благовещенский, в переводах разных переводчиков встречается еще большое количество преднамеренных и непреднамеренных ошибок.
Как бы там ни было, читать большинство произведений, написанных на иностранных языках, мне приходится переводе, в связи с чем данные переводы я, по общему правилу, воспринимаю как оригинал. Сборник «Небесные жители» с рассказами Жана-Мари Гюстава Леклезио, ставшего лауреатом Нобелевской премии по литературе в 2008 году, я тоже читал в переводе.
Составлял сборник, насколько я понимаю, не Леклезио. Новеллы, входящие в эту книжку, написаны с интервалом в два года, при этом нигде вроде бы не указывается, что автор выпускал их таким вот сборником. В этой связи я не стал сопоставлять их, воспринимать как одно целое или сравнивать, а просто воспринял каждую по отдельности.
Рассказ «Небесные жители» я прочитал как повествование о цветовой картине мира, сложившейся в сознании слепой девочки. Каждый день она приходит в одно и то же пустынное место, садится под прямым углом к земле – я так и не понял, что это значит - греется на солнце и воспринимает окружающий мир доступными для нее способами. Главным вопросом Крошки-Крестика – так зовут девочку – является вопрос про цвет неба (Ж.-М. Г. Леклезио «Небесные жители, М., Самокат, 2006, стр. 16). Она, конечно, знает, что цвет неба синий, но вопрос о том, какая синева из себя, не дает ей покоя. Поскольку девочка, очевидно, принадлежит к североамериканским индейцам хопи, ее вопрос вполне разумно рассматривать как главный вопрос мироздания в рамках религиозных представлений ее народа, ибо в его пантеоне важное место занимает Сакуасохо, бог Синей звезды.
Изо дня в день размышляя о синем цвете, Крошка-Крестик постигает недоступную ей с точки зрения обычного восприятия цветовую гамму и взаимоотношения иных цветов с синим. Синими оказываются море (указ. издание, стр. 15) и небо (стр.19, 33); черными – скалы (стр. 23), горы (стр. 24), кожа девочки (стр. 14) и ее волосы (стр. 17), тогда как лицо – бронзовым (стр. 26); желтыми – подсолнухи (стр. 17) и поля (стр. 23); лиловым – цветок кактуса-питайи (стр. 17); алым – мексиканский мак (стр. 17); красными – горы (стр. 24), окотильо (стр. 17), шалфей (стр. 17) и песок (стр. 18; пурпурным – чертополох (стр. 17); серыми – песок (стр. 18) и камни (стр. 23).

URL
2009-08-09 в 18:35 

Особенно интересно отношение Крошки-Крестика к белому цвету. «Соль жжет губы, кости мертвы, зубы точно камни во рту. Все это потому, что белизна – цвет пустоты, ведь после белого ничего больше нет, ничего.» (стр. 14). Думаю, вопрос о том, чист белый цвет или пуст, будет подревнее вопросов о том, есть ли у женщины душа, что было раньше яйцо или курица – и кто поет лучше – Фредди Меркьюри или Пол Роджерс. Думаю, ответ на вопрос о белом цвете зависит от угла зрения. Белый может быть чистым и потому пустым, равно как и наоборот; однако белый может быть очищенным и оттого не пустым. Пустота и чистота могут совпадать в одном предмете, но это не тождественные качества, на мой взгляд. Лорд Генри Уоттон со мной бы поспорил, конечно, хи-хи. А еще белый – цвет самого прекрасного цветка на свете (стр. 17).
Вероятно, синий цвет далеко не пуст. «Синева – она как камни в очаге, такая горячая, что лицу больно» (стр. 25). Из глубины синевы брызжет злой свет (стр. 30), а когда бог Синей звезды начнет свой танец, «мужчины, женщины и дети начнут умирать на земле» (стр. 32). Из-за примитивных религиозных представлений хопи Крошка-Крестик вполне допускает, что бог может быть злым, что, конечно, довольно забавно.
Из-за своей слепоты девочка практически не общается с себе подобными, благодаря чему вокруг нее складывается мир весьма отличный от того, где живут другие люди. В тексте хорошо показана своеобычность этого мира: «она знает, что облака боятся рассыпаться и растаять, поэтому даже дышать старается пореже и выдыхает коротко, как собака, которая долго бежала.» (стр. 13); «Здешние люди не умеют разговаривать с облаками. Слишком много от них шума, слишком много суеты, потому-то облака и живут высоко в небе.» (стр. 15); «Он как ястреб, - говорит она, - Когда в небе появляется ястреб, я чувствую его тень, холодную-прехолодную…» (стр. 28).
Рассказ «Лаллаби» посвящен преодолению подростковых страхов и отчуждению от общества. Тоскующая по своему отцу школьница Лаллаби одним октябрьским утром решает не идти больше в лицей. Несколько дней подряд она проводит на берегу моря, чувствуя свое единение с природой. В эти дни «ничего не было на свете – только белые скалы, вода, ветер, солнце. Как на корабле далеко в открытом море, там, где живут тунцы и дельфины.» (стр. 84). «Хорошо было так сидеть и слышать только плеск воды да свист ветра между белыми колоннами. Небу и морю за их высокими прямыми стволами не было конца и края. Казалось, будто ты и не на земле, до того ничто здесь не держало. Девочка дышала медленно-медленно, выпрямив спину и прижавшись затылком к теплой колонне, и с каждым вздохом она словно улетала все выше в чистое небо над синим морем. Тонкая ниточка горизонта выгибалась дугой, свет падал прямыми лучами, и это был совсем другой мир – мир, как будто существующий между гранями призмы.» (стр. 94).
Язык рассказа образен, но строг; красив, но прост. Автор не разбрасывается разрывающими текст многоточиями, ненужными вопросительными знаками, математическими в художественном тексте скобками и прочим барахлом – всего этого в рассказе практически нет. Без этой гадости замечательно передается ощущение головокружения: «Добравшись до самого верха, Лаллаби оглянулась на море и тут же зажмурилась, чтобы не закружилась голова. Внизу, насколько хватало глаз, было только море. Бескрайнее синее море заполнило все пространство до горизонта, вдруг ставшего огромным. Оно было похоже на бесконечную кровлю, колоссальный купол из темного металла, по которому непрестанно проходила рябь волн.» (стр. 107). При описании погони за девочкой страшного человека автор ни разу не использует многоточие; восклицательный знак проскальзывает у него один раз, вопросительные – два, да и то эти последние передают не экшн ситуации, а размышления девочки. Этот восклицательный знак, на мой взгляд, лишний, но в силу того, что автор не расшвыривает в тексте рассказа такие знаки направо и налево, он воспринимается как сигнал о том, что происходит, действительно, нечто взрывающее мерное и спокойное в своей выразительности описание происходящего с Лаллаби.
Убежав от незнакомца, девочка бросилась в воду и «поплыла размашистым кролем прочь, пока вдали не показалась бледная линия городских домов, едва различимых в жарком мареве» (стр.111), - она должна вернуться в общество, как бы ни было то автоматизировано и полно стереотипов – это видно по описанию спешащих укрыться от ветра за стенами домов людей (стр. 114) и уловкам директрисы, пытающейся обвинить Лаллаби в том, что та, разумеется, прогуливала школу из-за парня, тогда как парня у девочки нет (стр. 120). Сама директриса показана похожей на манекен (стр. 119). Девочка находит в себе силы перебороть отчуждение и открывает директрисе правду, рассказывая, где была и чем в действительности занималась все это время. Директриса не верит ей кричит на нее и угрожает, отчего сердце девочки бьется так же часто, как оно билось в понравившемся ей пустом греческом доме, когда она увидела мерзкие похабные надписи на его стенах (стр. 121). И все же Лаллаби оказывается победителем этого противостояния. Она выходит из кабинета директрисы и идет к своему любимому учителю физики, и кончается рассказ его фразой: «Вы можете спросить меня обо всем, о чем захотите, после урока. Я ведь тоже очень люблю море.» (стр. 124).
В рассказе «Большая жизнь» две девушки, похожие, как близняшки, покидают швейную мастерскую, где они работают по восемь часов в сутки. Отчего-то такой режим работы ими позиционируется как каторжный, хотя, на мой взгляд, работать по восемь часов в сутки это все одно, что быть в отпуске. Собрав имеющиеся у них деньги, подруги отправляются в Италию, где довольно весело проводят время, не гнушаясь мелкими кражами. Чем все это закончилось, догадайтесь сами. Что Вы там говорите? Не угадали, хи-хи. Впрочем, что бы с ними ни приключалось в пути, язык повествования остается, по общему правилу, строгим и выразительным, причем выразительность эта настоящая – достигаемая не скверной игрой со знаками препинания, а умением автора писать. Это умение дорогого стоит. Виват, «Небесные жители»!

URL
2009-09-02 в 09:25 

О книге Ж.-М. Г. Леклезио "Праздник заклятий".

Есть ли пределы, что должны ограничивать вымысел автора художественного произведения? Думаю, нет, кроме устанавливаемых законом государства. Пожалуй, фраза из предисловия к «Портрету Дориана Грея» «Не приписывайте художнику нездоровых тенденций: ему дозволено изображать все» наиболее точно отражает мое мнение по данному вопросу. Автору дозволено изображать все. Другое дело, что если кое-что автор изобразит определенным образом, то его произведение может быть расценено как экстремистское и т.д. Однако стоит ему изобразить то же самое иначе, и запрет государства нарушен не будет.

В связи с упомянутым правилом возникает несколько вопросов – их точное количество зависит от Вашей испорченности. Покамест я воспроизведу один из них: как быть с тем, что автор изображает вопреки данным истории, географии, физики и прочих наук? Очевидно, в некоторых случаях получается фантастика, в некоторых – допущения, в некоторых – ошибки, а кое-где ложь, а то и клевета.

Жанр книги «Праздник заклятий» Ж.-М. Г. Леклезио определен как размышления – размышления о мезоамериканской цивилизации. Хорошим грамотным языком автор рассказывает о своих домыслах относительно судьбы этой самой цивилизации и передает свой личный опыт общения с современными индейцами Северной Америки. Его манера повествования неспешна, размерена, однако в определенных местах автор концентрированно, щедро высказывает свое мнение по тому или иному вопросу. Некоторые из переданных им образов тронули меня и заставили согласиться с иными его суждениями, признать изображения мастерскими. Вместе с тем над текстом этой книги веют призраки лжи и клеветы. Отстаивая правоту индейцев в конфликтах с европейцами, автор, выказывая тонкое понимание веры и чаяний одних, начисто закрывает глаза на аналогичные проявления души других, и выглядит это слишком странно для того, чтобы быть признанным добросовестным заблуждением. На мой взгляд, автор в своих размышлениях нарочито обеляет индейцев и клевещет на Конкисту и европейцев.

Меня воротит от так называемой литературной полемики – явления, когда автор в ответ на критику своего произведения начинает что-то доказывать своему критику и опровергать его слова. Я считаю такое поведение автора смешным. Мое мнение о произведении подобные выходки изменить не могут, однако выражение автором собственного мнения о своей книге мне видится излишним.

Думаю, лучшим общением автора и читателя является претворение в жизнь нехитрой схемы, согласно которой автор книжку пишет, а читатель читает. При этом у последнего складывается определенное мнение о прочитанном. Он может его высказать вслух, даже записать и опубликовать, а может и промолчать – от этого общение не становится более или менее активным либо плодотворным. Общение происходит во время чтения, а не во время рассказа читателя о том, какое впечатление на него произвела книга. Полагаю, что вышеописанная литературная полемика не имеет к искусству никакого отношения. В самом простом виде это обмен мнениями о произведении; тот факт, что один из собеседников является автором обсуждаемого произведения, не делает эту болтовню хоть сколько-нибудь отличной от любого другого обсуждения данной книги любыми другими людьми.

Прочитав «Праздник заклятий», я тем самым уже пообщался с автором данной книги, а посему, предавая свои размышления над ней бумаге, не продолжаю акт общения, но попросту делюсь своими впечатлениями об этом акте. И даже если бы автор «Праздника заклятий» прочитал эту заметку (шанс на это, я думаю, в десятки раз меньше одного процента), я бы надеялся, что он ничего мне о ней не скажет.

Порой при чтении какой-нибудь нехудожественной книги складывается впечатление, что автор бросает тебе перчатку – дескать, принимай бой, попробуй оспорить то, что я сказал; опровергни меня, если тебе мои слова не нравятся. Однако такие мысли возникают в голове лишь в том случае, если автор был честен при создании своего труда, если он не лгал об исторических фактах, не передергивал, в заблуждениях же своих был честен.

«Праздник заклятий» не стал для меня такой перчаткой. Я был бы рад счесть эти размышления таковой, ведь некоторые из них вызвали во мне солидарность и благодарность автору за написанные строки. Однако многие другие мысли, высказанные в книге, я принять не могу, а потому хотел бы вступиться за людей, родившихся много столетий назад в той же части света, что и я, – вступиться не потому, что разделяю их взгляды или считаю героями (в данном случае мое к ним отношение не имеет значения), но сказать слово в их защиту для того, чтобы восстановить объективную картину, ибо ее автор «Праздника заклятий» изобразить не пожелал.

У изображаемой автором индейской цивилизации удивительно много симпатичных черт. Метко назвав началом истории акт овладения людьми землей (Ж.-М. Г. Леклезио «Праздник заклятий», М., Free Fly, 2009 г., стр. 29), автор в дальнейшем пускается в описания достижений этой цивилизации. Между тем, сдается мне, что в действительности этих достижений было не так уж много, равно как и симпатичных черт в принципе. Так, в книге звучат горделивые строки: «В астрономии, медицине, особенно в лечении травами, в умении отыскивать подземные источники питьевой воды, в агрономии, в градостроительстве индейцы Мезоамерики достигли уровня знаний, недостижимого для тех, кто явился с востока их завоевывать» (то же издание, стр. 18). Автор, безусловно, передергивает. Насчет познаний американских индейцев в астрономии вообще говорят очень много, хотя меня давно интересует вопрос, зачем таковые познания цивилизации столь скудной – ведь эти самые индейцы не смогли изобрести даже колеса. Вспоминается фраза Шерлока Холмса о том, что ему в его профессии не поможет знание того, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Индейцы могли хоть всю высшую математику знать назубок, хоть крестиком вышивать, но если этому не было практического применения, если они не знали даже колеса, то цивилизация их, вне всякого сомнения, была убогой.

С медициной тоже выходит натяжка. Сам автор пишет, что индейцев «косила не только оспа, но и заурядный грипп, не говоря о коклюше» (стр. 27). Вполне объяснимо то, что коренное население Америки страдало и гибло от доселе неизвестных ему болезней, завезенных европейцами. Но зачем же тогда лгать про недостижимый для конкистадоров уровень знаний в медицине? Очевидно, что будь этот уровень таким недостижимым, индейцы бы легко справились с этими эпидемиями, а они умирали, как мухи.

Нет ничего обидного или принижающего европейцев в том, что индейцы лучше их умели отыскивать подземные источники питьевой воды. Это превосходство обусловлено лишь тем, что краснокожие были коренным населением, лучше знающим свою страну. Аборигены Австралии наверняка лучше англичан метают бумеранги, но это же не повод говорить об их превосходстве над англичанами – британец стрельнет из ружья, и абориген смирно ляжет, а душа его пойдет пить чай с душами предков. Ну а конкистадоры захватывали индейцев в плен, и те искали им эти самые источники.

Насчет агрономии картина примерно такая же. Многие культуры, выращиваемые в Америке, европейцам до Конкисты были попросту неизвестны, так стоит ли обосновывать превосходство краснокожих тем, что они лучше умели выращивать маис и картофель? Если бы европейцы и это делали лучше, то следовало бы признать эту самую мезоамериканскую цивилизацию не вышедшей из каменного века.

Что касается градостроительства, то мнение автора является весьма спорным. А. Кофман в книге «Рыцари Нового Света» привел такое свидетельство: «например, современный испанский ученый К. Санчес Альборнос в 1983 г., защищая соотечественников от обвинений в уничтожении индейских культур, пишет следующее: «Какие бы ни пели дифирамбы доколумбовым культурам, чудовищно несправедливо сравнивать их с культурой нашей матери-Испании в эпоху великих трансатлантических экспедиций… Индейцы не имели ничего, что можно было бы даже отдаленно сопоставить с философией, литературой, искусством, наукой, государственными учреждениями испанского королевства в начале XVI в.». И далее: «Несправедливо швырять нам в лицо мексиканские пирамиды и развалины таинственного города инков Мачу-Пикчу, чтобы прославить культуры завоеванных народов. Да разве можно Мачу-Пикчу поставить рядом с Толедо, Сантьяго-де-Компостела, Севильей… пусть даже с такими городами, как Саламанка, Авила, Сеговия?!»» (М., «ПАН ПРЕСС», 2007 г., стр. 50).

Далее автор «Праздника заклятий» пишет: «Технологические навыки индейцев доколумбовой поры в области строительства дорог, городского хозяйства, медицины и астрономии мало укладываются в европейское идиллическое представление о «добром дикаре»» (стр. 139). Насчет отсутствия выдающихся достижений в медицине и бесполезности астрономических фокусов индейцев я уже высказался. Что касается строительства дорог, то эти самые дороги лишний раз свидетельствуют о той странной, неестественной убогости, жалкости мезоамериканской цивилизации. Дороги-то у индейцев были, но при этом они не сумели изобрести то, для чего дорога, по сути, и нужна – колесо. А так по этим самым дорогам и перемещались прибывшие из старушки Европы конкистадоры.

URL
2009-09-02 в 09:41 

Что же касается городского хозяйства, то не вполне понятно, как можно говорить о каком-то уровне управления своим городом, когда конкистадоры, которых было в тысячи раз меньше, чем краснокожих, сумели, скажем, покинуть Мехико в знаменитую Ночь печали. Конечно, много европейцев при этом погибло, но если многотысячная орда все же упускает из самого центра своего города пару тысяч европейцев, то это говорит не только о запредельном уровне военного искусства последних, но и о банальном неумении индейцев удержать весьма небольшие силы противника в своем городе.

Итак, рассуждая о достижениях мезоамериканской цивилизации, автор или лжет, или раскрывает те из них, что не имели практического применения.

Я убежден, что на самом простом, внешнем уровне жизнеспособность цивилизации проявляется в том, способна ли она дать отпор внешнему врагу. С точки зрения истории это выглядит примерно следующим образом: цивилизация определенное время развивается, совершенствует свои навыки, делает открытия; затем она подвергается нападению – эдакому экзамену на прочность. И пусть ее представители знают всю карту звездного неба наизусть без всяких телескопов – если она не может постоять за себя, цивилизации пора отдохнуть в небытии. В этой связи Кофман писал: «они прекрасно владели плавкой бронзы и меди, металлов вполне пригодных для выделки топоров и мечей. Но почему-то до металлического оружия индейцы так и не додумались. Еще один парадокс цивилизации, которая создала самый точный в мире календарь, но не изобрела колеса.» (указ. соч., стр. 159).

На более сложном уровне сила цивилизации, на мой взгляд, проявляется в духовной жизни ее представителей. Говоря об этом, я должен признать, что мезоамериканская цивилизация была цивилизацией больной, а в своей болезни страшной.

Автор откровенно пишет: «Без той власти, что дают сны, человек – ничто» и далее добавляет: «Похоже, никогда еще не было на свете человеческого сообщества, до такой степени проникнутого верой в сны и в потусторонний мир» (стр. 54-55). Люди, чью жизнь определяют сны, кажутся мне беспомощными, жалкими и нездоровыми. Если же сны определяют жизнь всей цивилизации, то таковой является вся она. И ладно бы, если эта цивилизация жила спокойно, рыхля землю палками-копалками и считая звезды. Силой, скрепляющей даже повседневную жизнь мезоамериканцев, была кровь.

Порой, увы, приходится соглашаться с Гегелем, писавшем в том духе, что война суть одно из средств развития истории. К сожалению, это так. Однако у истории, безусловно, есть и иные способы развиваться. Между тем в рассматриваемом нами случае война приобрела несколько иное значение. «Война – не просто схватка людей за обладание земными благами. Она – повод накормить вечно голодных богов…» (стр. 63). Вот к чему толкали индейцев их сны. «Ко времени прихода испанцев вся военная мощь теночков, распространившаяся на большую часть Центральной Америки, оказалась направленной не столько на возвышение империи, сколько на добывание пленников для принесения в жертву. В самом деле, доблесть воина определялась не количеством убитых им врагов, а числом пленников, присоединенных его стараниями к бесконечной веренице несчастных, взбиравшихся вверх по ступеням пирамид, чтобы окончить свою жизнь на жертвенных камнях.» (А. Кофман, указ. соч., стр. 130). Не свидетельствует ли это о тяжелой болезни цивилизации?

Зверства, творившиеся в Америке до прихода конкистадоров, ужасают. Впрочем, автор «Праздника заклятий» пишет о них как о чем-то обыденном, что не должно вызывать возмущения или жалости к жертвам: «Советники Тариакури призывают его не умерять пыла в служении богам и в жертвенных приношениях, не забывать ни небесных божеств, ни земных, ни подземных, адских духов, следить, чтобы всего у них было вволю – и дров, и приносимых в жертву людей и зверей» (стр. 42); «Огонь, благовония и кровь, текущая из рассеченных ушей, служили для уакусеча молитвой, они – пища и услада их богов» (стр. 46); «Воины, добытые в бою…попадают в плен и приносятся в жертву во время празднеств, чтобы напитать богов своей плотью и кровью. Именно такова скорее всего одна из главных целей всех военных экспедиций» (стр. 64); ««И здесь также приносятся жертвы, - говорит с гордостью чичимекский правитель, - и кровь пленников никогда не высыхает»» (стр. 64); «Умерший правитель увлекает за собой на тот свет семерых своих жен, чтобы они и там могли надзирать за его добром, кормить и поить его, а также и «всех тех, кто мог бы ему услужить в ином мире»: ювелиров, изготовителей луков, стрел и пернатых уборов, плотников и охотников, моряка, подметальщика, которому предстоит убирать мусор с дороги перед ним, кравчего, танцовщиков и музыкантов, рассказчика, чтобы развеивать его скуку, и даже некоторых врачей, «которые могли бы за ним ухаживать и его лечить»» (стр. 78); «Гравюра номер 20 к факсимильному изданию Хосе Туледы демонстрирует свирепость наказаний. Виновных в адюльтере увечат (рваные губы, вырванные глаза, кастрация мужчин). Тела пытаемых оставляются потом без погребения, на растерзание лисам и койотам» (стр. 91); «Но участь осужденных этим не исчерпывалась: впоследствии их скелеты, полностью очищенные от мяса, подвешивались в домах главных жрецов, и каждый праздник скелетов («унисперанскаро») их извлекали оттуда, и те, кто привел их казнь в исполнение, «рыдали» за них» (стр. 92).

Несмотря на все эти зверства у автора хватает смелости говорить о «высокой духовности и нравственности» (стр. 143) индейцев. Чтобы привести еще более красноречивые примеры духовности и нравственности краснокожих, я обращусь к книге Хэммонда Иннеса «Конкистадоры. История испанских завоеваний 15-16 веков» (М., Центрополиграф, 2002 г.).

В Семпоале Эрнану Кортесу подарили восемь девушек, чтобы они стали подругами его капитанов. «Он заявил, что, если испанцы примут девушек, они станут кровными братьями индейцам, а это невозможно сделать, пока девушки не станут христианками, а индейцы не прекратят человеческие жертвоприношения и не откажутся от содомского греха. На тот момент в жертву регулярно приносилось до пяти человек в день. Индейцы предлагали сердца жертв идолам и съедали их руки и ноги. Так же обычны в городах были мальчики-проститутки, одетые девочками» (Иннес, указ соч., стр. 90).

«Описание этих жрецов просто ужасно: «Одни носили черные одеяния, как у каноников, а другие – капюшоны поменьше, как у доминиканцев. Они носили очень длинные волосы, до пояса, а некоторые даже до щиколоток, и волосы эти были настолько спутаны и вымочены кровью, что их невозможно было бы разделить. Их уши были разрезаны во многих местах в качестве жертвы, и пахли они серой. Но они также пахли и кое-чем похуже – разлагающейся плотью». Эти жрецы не женились, но практиковали содомию» (там же, стр. 90).

«Более ужасающая версия рассказывает, что Ачитометль, король Кулуакана, разрешил им поселиться в Тисапане, на кишащей змеями территории, теперь являющейся районом Мехико, называемым Сан-Анжел. Он отдал им свою дочь, без сомнения ища с ними союза против соперничающих городов. Однако вместо того, чтобы отдать ее в жены своему вождю, жрецы убили ее и содрали с нее кожу. Когда же, по их приглашению, Ачитометль приехал с визитом, его повели в затемненную кумирню возжечь благовония их богу. Он разжег огонь и оказался лицом к лицу со жрецом, облаченным в снятую с его дочери кожу. Если это правда, то даже если все это было проделано исключительно с целью увести теночков в безопасные тростниковые плавни, трудно обнаружить что-либо человеческое в этих жрецах с извращенным и злобным сознанием» (там же, стр. 129).

«Каннибализм также поначалу был для них ритуалом; отсеченные конечности жертвы передавались семье воина, захватившего этого пленника. Однако позже каннибализм превратился в привычку, настолько обыденную, что один из конкистадоров, писавший анонимно, утверждал, что индейцы «ценят человечину более высоко, чем любую другую пищу; зачастую они отправляются на войну и рискуют своими жизнями только затем, чтобы убить и съесть»» (там же, стр. 130-131).

Я понимаю, что духовность и нравственность понятия относительные, в них можно вкладывать различные смыслы. Однако я считаю, что в данном случае нет никаких оснований говорить о нравственности и духовности. Мезоамериканская цивилизация представляется мне цивилизацией бесплодной, жалкой в своей убогости и никчемности, слабой перед внешним врагом и отвратительной по тому образу жизни, который вели ее обитатели. Забавно, что, упомянув духовность и нравственность, автор «Праздника заклятий» уже на следующей странице пишет о таких явлениях в индейской среде, как алкоголизм, распад семьи, самоубийства и преступность (стр. 144). Странные все же бывают представления о нравственности и духовности.

Описав вкратце действительно имевшую место картину мезоамериканской цивилизации, я бы хотел сделать один немаловажный, как мне кажется, вывод. Как известно, значительное число трудов посвящено обоснованию этой самой Конкисты. Обосновать ее, в сущности, не очень сложно – с точки зрения юриспруденции испанцы имели на покорение индейцев право, а потому осуждать их за сам факт такого покорения странно. Однако сейчас я хотел бы сделать акцент на том, что обоснование Конкисты во все времена нужно было лишь для европейцев – для людей, знакомых с системой права Испании и понимающих смысл христианской веры; людей, не приносивших человеческих жертв и не евших человеческое мясо. Я полагаю, что непосредственно во взаимоотношениях «конкистадоры-индейцы» никакого обоснования не требуется. На просторах американского континента к моменту начала Конкисты творились такие непередаваемые ужасы и оргии, что пришедшие из Европы люди, по моему мнению, имели полное право делать на этом континенте все, что угодно – хоть выжечь его дотла, хоть утопить в двух океанах. Ведь кровь никогда не должна высыхать во славу индейских богов, индейцы сами это признавали. Однако ничего этого испанцы не сделали. Они принесли в Америку цивилизацию.

URL
2009-09-02 в 09:41 

Любопытно, что автор «Праздника заклятий» признает, что определенный застой перед приходом конкистадоров в среде индейцев имел место: «как и в истории японских самураев, за золотым веком последовали времена порчи нравов, злоречия, лени и неотвратимого упадка» (стр. 68). Вот тут-то и пришла Конкиста.

Конкиста вовсе не была предприятием более жестоким, чем те, что регулярно творились на просторах Америки до нее. Особое внимание, на мой взгляд, следует обратить на то, что определенные племена, например, чичимеки, отличались особенной агрессивностью и с течением времени подавляли другие. Автор «Праздника заклятий» пишет: «…наводящие страх воины-чичимеки из клана Уакусеча перестают быть всего лишь кучкой искателей приключений, рыщущих в поисках хороших земель. Они становятся избранным народом, а их главари – царями и военачальниками, получившими от самих небесных божеств весть о своем высоком предназначении» (стр. 39).

Описывая свершения царя Тариакури, автор приводит следующий эпизод: «Но когда воины Тариакури вступили наконец в Курингаро, они скорее всего увидели город, сокрушенный голодом. Его царек Кандо был уже мертв, сраженный родной дочерью Тариакури, а большинство подвластных деревень оказались в руках чичимеков – уакусеча. Курингаро пал и был бесславно стерт с лица земли, на этот раз – необратимо. Жителей частью убили, частью увели в рабство, и с этих пор все земли к западу от озера попали под власть Тариакури и трех его царств и стали подчиняться законам, диктуемым Курикавери» (стр. 56). Автор прямо пишет о «грабежах вражеских поселений» (стр. 59).

О постоянных притеснениях более слабых племен упоминает и Иннес: «…вождь не только заверил Кортеса в своей неизменной дружбе и настойчиво приглашал испанцев войти в город, но и горько пожаловался на постоянные притеснения Моктесумы» (указ. соч., стр. 110); «Но жертв требовалось слишком много – покоренным племенам неизбежно приходилось обеспечивать .постоянную потребность ацтеков в человеческих жертвах. Результатом такой кровавой политики были массовые восстания, особенно в районе Пуэбла, где воинственные племена тлашкала и чолула оказывали ацтекам сильное сопротивление» (там же, стр. 139); «В лагерь испанцев, горя любопытством увидеть теуле, пришли индейцы из всех окрестных городов, включая Чалько. Они приносили в дар золото, одежды и женщин, а их вожди высказывали обычные жалобы на Моктесуму. Его сборщиков налогов обвиняли в грабеже последнего имущества, в творимом над женами и дочерьми на глазах отцов и мужей насилии, в уводе мужчин на принудительные работы» (там же, стр. 157).

О тирании ацтеков свидетельствует и Кристиан Дюверже в своей книге «Кортес» (М., «Молодая гвардия», 2005 г.): «Взятие Теночтитлана становилось, таким образом, индейской войной. Должно быть, агрессивность и алчность ацтеков были невыносимы, раз столько туземных городов предпочло вступить в союз с испанскими захватчиками» (стр. 138).

Как видно, индейцы и города с лица земли стирали, и голодом жителей морили, и убивали их, и уводили в рабство, и подчиняли своим законом, и в жертвы приносили, и последнее имущество отбирали, и женщин насиловали. На что же тогда жаловаться этим самым индейцам, что такого отличного от вышеописанного было в Конкисте? Отличие было, пожалуй, лишь одно – зверств при Конкисте было меньше.

Итак, говоря об истории вопроса, автор «Праздника заклятий» многократно позволяет себе ложь, причем настолько вульгарную, что порой диву даешься, читая ее.

Нечто менее скверное можно наблюдать при прочтении строк книги, посвященных искусству. Здесь автор не прибегает к обману, однако вовсю пользуется весьма неопределенными терминами, а потому должен был бы раскрыть их. Так, фраза ««Описание Мичоакана» позволяет оценить всю меру гениальности Тариакури как организатора» (стр. 49), может привести к абсурдным, на мой взгляд, мыслям о том, что у гениальности может быть мера, а сама она может быть различима кем-то помимо самого гения. Далее автор заявляет: «Совершенство, оно сквозит в самых простых предметах» (стр. 104). Я сомневаюсь в возможности создания совершенного произведения.

Конкиста в книжке именуется «катастрофой, превратившей самые блистательные мировые культуры в подобие звездной пыли» (стр. 106). Не знаю, как можно говорить о блистательности культуры, в которой даже не было нормальной письменности: «Ацтеки создали высокоразвитое рисуночное письмо, позволявшее с большой точностью вести запись событий, достоверно отображать сцены происходящего. В то же время такое письмо практически бесполезно для передачи отвлеченных идей, и его невозможно назвать (как, скажем, китайские иероглифы) полноценной письменностью» (Иннес, стр.131). В этой связи чересчур смело звучит следующая фраза из «Праздника заклятий»: «доколумбово состояние их (индейцев – К.П.) жизни, если судить по свидетельствам ее последних мгновений, сравнимо с бытие античных греков и римлян» (стр. 126). В свете разговора о блистательной культуре нелишним было бы вспомнить, что греки и римляне умели писать (Сократ, правда, ленился, но у него был Платон). Мезоамериканцы же отчего-то - вероятно, вследствие блистательной культурности – нормальной письменностью так и не обзавелись.

Едва ли не единственное определение, данное автором в области искусства, это само определение такового: «особый способ представлять себе время и реальность» (стр. 15). С ним можно соглашаться и нет, но оно хотя бы приведено, и благодаря этому можно понять, что автор имел в виду, используя данный термин.

В общем и целом, от книги я не в восторге. Невесело наблюдать, как хорошим ясным языком описываются небылицы. Одна из основных идей книги – о Конкисте как о зле – является глубоко ошибочной; более того, она весьма криво обосновывается либо не обосновывается вовсе.

Все же закончить я хотел бы выражением своей солидарности с другой идеей книги, особенно ясно высказанной в последних составляющих ее эссе. Это идея о том, что планета Земля заслуживает бережного к ней отношения, а все люди, несмотря ни на что, братья. Давным-давно отгремели сражения Конкисты, и ныне весьма немногие уделяют время разговорам о ней. Экологические же проблемы, проблемы голодающих и умирающих от эпидемий людей стоят весьма остро в наш жестокий век. Так будем же говорить и плясать, кто как может, вопреки новому потопу.

URL
2009-10-10 в 23:38 

Зря я сюда давно не заходила.
Анализ Конкисты просто прелесть. Но ведь их действия осуждали в основном сами европейцы

2009-10-11 в 00:31 

А почему "но", хи-хи?

URL
2009-10-11 в 00:33 

О романе В. Шарова "Будьте как дети".

В настоящем исследовании не обсуждается вопрос о том, являются ли симметричное шифрование и экспертные системы существенно несовместимыми, а вводятся новые гибкие симметрии (Корчеватель). Действительно, активные схемы и виртуальные машины уже давно объединяют таким образом [Gayson, 2000]. Основной принцип этого решения – усовершенствование общей схемы. Недостаток же этого типа подходов состоит в том, что ключевая пара «общественное-частное» (public-private) и красно-черные деревья редко совместимы, поскольку обычные методы визуализации RPCs не могут быть применены в этой области [Johnson and Jackson, 2001]. Тем самым, нет причин игнорировать электронные модальности как одно из средств для оценки улучшения иерархических баз данных.
«Корчеватель: алгоритм типичной унификации точек доступа и избыточности», некто Жуков М.С.

Дорогой Джеральд, - ответил я. – Леди Алрой была самой заурядной женщиной с манией к таинственному. Она снимала комнату, чтобы доставлять себе удовольствие ходить туда под густой вуалью и выставлять себя героиней какого-то романа. У нее была страсть к загадочному, но сама она была не более как Сфинкс без загадки.
«Сфинкс без загадки», О. Уайльд

Он не был чародеем и в танцах ничего не понимал…
«Пляски на могиле», Король и Шут

Мне думается, что очень многие книги писались их авторами в том числе с целью выказать себя более хорошими писателями, чем они сами себя считали. Здесь уместно сделать поправку, что понятия «хороший писатель», на мой взгляд, не существует. Если угодно, многие из них старались представить данную конкретную свою книгу более лучшей, чем она есть по своему материалу. А чтобы представить текст более умным, запутанным и интеллектуальным, нет способа проще, чем поломать линейное изложение сюжета и перепутать даты местами, чтобы у читателя слегка закружилась голова от смены времен повествования.

Наверное, с большинством читателей этот нехитрый ход дает свои плоды. Однако если из тысячи человек девятьсот девяносто девять будут считать песок более плодородным, чем чернозем, а оставшийся один индивидуум будет считать иначе, прав будет, как это ни прискорбно для всех баранов в мире, именно этот индивидуум. Посему рассмотрим события романа В. Шарова «Будьте как дети» (премия «Книга года-2008» в номинации «Проза») в хронологической последовательности.

Итак, в 1591 году в городе Угличе младший сын Ивана Грозного царевич Дмитрий таинственно погибает при игре в ножички. Сам ли он зарезался, или его зарезали – неважно. Спустя некоторое время царевич был причислен к лику святых.

20 сентября 1832 года в селе Солотцы Самохинского уезда в семье обедневшего священника Христофора Перегудова, «который из-за пьянства и нерадения остался без места и снова впрягся в тягло» (В. Шаров, «Будьте как дети», М., Вагриус, 2008 г., стр. 64), родждается третий ребенок, окрещенный Евлампием.

В 1848 или 1849 году, когда Евлампию шестнадцать лет, на ярмарке в соседнем селе цыганка гадает ему, «что в жизни он порешит девять человек, причем многих убьет легко, безо всякого сожаления, будто кур зарежет» (там же, стр. 65). Вскоре Перегудов становится членом шайки лесных разбойников. Он убивает случайно попавшегося под руку коробейника, чтобы показать, что убить для него – раз плюнуть. Затем Перегудов приканчивает гвардейского поручика, обороняющего обоз из Перми, на который напали разбойники. Вскоре Перегудов кокает свою зазнобу Катьку, а спустя некоторое время юного ублюдка вяжут при попытке завладения почтовой каретой с большой суммой денег.

12 января 1850 года Евлампий приговорен Самохинским уездным судом (стр. 64) к каторге (стр. 67). Странным образом следующие три с половиной года его на каторгу не отправляют. Автор никак не объясняет эту гигантскую затяжку времени, оговорившись лишь: «с Перегудовым что-то тянули, а напарнику в месяц вынесли приговор: он получил двести ударов кнутом, был клеймен и в кандалах отправлен в Нерчинские рудники» (стр. 67). Это первая необъясненная автором странность хронологии его текста.

Как бы там ни было, осенью 1853 года по случаю начала Крымской войны объявляется дополнительный набор рекрутов, и жребий среди прочих падает на старшего сына старосты одного богатого близлежащего села. «За большие деньги он выкупил Перегудова из острога и сдал его в солдаты вместо сына» (стр. 67).

Почти пять лет Перегудов воевал на Кавказе (стр. 67).

Осенью 1854 года во время боя на берегу Сунжи Перегудов спасает жизнь командовавшему русскими войсками полковнику фон Стасселю (стр. 68-69). Сам Евлампий получает ранение. За это он получил солдатский Георгиевский крест и был произведен в унтер-офицеры, однако полгода лечился, будучи на волосок от смерти.

В 1855 году Перегудов отправляется на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь. Подумывает он и о постриге, но покамест не уверен в этой мысли, и старец Феодор говорит ему, что «пока человек колеблется, будто былинка на ветру гнется туда-сюда, уходить из мира он не должен. Господу от его души пользы не будет» (стр. 69).

В сентябре 1857 года Перегудов возвращается в Москву и нанимается швейцаром в «ресторацию на Неглинной» (стр. 70). Написав это, автор тем самым явил нам вторую странность хронологии своего романа. Напомню, на 67 странице сказано, что Перегудов почти пять лет провоевал на Кавказе. Набор рекрутов, в ходе которого он заменил сына старосты села, был объявлен осенью 1853 года (стр. 67). Следовательно, хорошо если в конце 1853 года Евлампий начал воевать на Кавказе. Однако с конца 1853 по осень 1857 года не проходит и четырех лет, так что вовсе неясно, отчего Перегудов воевал на Кавказе почти пять лет.

Далее описывается, как в ресторацию пришел мелкий полицейский справляться о новом швейцаре. Евлампий решил было, что всплыли его пермские убийства, однако на деле вышло, что фон Стассель вспомнил о нем и решил отблагодарить. «Стассель сообщал, что месяц назад он высочайшим указом назначен губернатором в Якутск, и, если солдата не держит в Москве ничего неотложного, зовет его с собой» (стр. 72). И все бы ничего, но на странице 71 указано, что полицейский пришел к хозяину ресторации в конце мая 1857 года, тогда как нанялся туда Перегудов лишь в сентябре (стр. 70). Это третья странность хронологии.

К весне 1858 года (стр. 70) Перегудов решил, что хочет стать монахом. Однако в сентябре 1857 он отвел себе ровно год, чтобы обдумать слова отца Феодора. Все же Евлампий никак не мог выбрать между монастырем и Стасселем, а потому поехал к старцу. Феодор сказал ему, что «если он, Евлампий, сумеет обуздать свое нутро, то в Якутске куда лучше послужит Господу, чем приняв постриг» (стр. 72). В итоге Перегудов едет к Стасселю. Официальной должности он не занимал, но полномочия имел большие, жилось ему хорошо, был он что-то вроде чиновника по особым поручениям при губернаторе.

Поздней осенью 1859 года (стр. 73) Стассель привез из Петербурга молодую жену, дочь купца Баташова. Она не очень-то жалует Перегудова. Портятся отношения и между Стасселем и Евлампием.

В ночь с 3 на 4 мая 1863 года (стр. 78, 79 и 61) случается несчастье. Решившие по пьяни поупражняться в ближнем бою с холодным оружием губернатор и Перегудов заигрываются, и второй первого случайно убивает, после чего бежит, куда глаза глядят. После путешествия по речным просторам он попадает к энцам, которые долго его выхаживают. В конце мая (стр. 78) 1863 года (стр. 61) Перегудов самостоятельно выходит из чума.

22 июня 1863 года Перегудов зачем-то убивает шамана энцев Ионаха (стр. 78, 83). В чем была причина такого агрессивного поведения Евлампия, я так и не понял. Впрочем, в тексте романа сказано, что Перегудов почти тут же после убийства взял себе в жены жену шамана Белку (стр. 83), что, вероятно, может послужить объяснением поведения Перегудова.

В конце 1863 года (стр. 83) энцев постигает моровая язва. Несчастные туземцы, к тому времени уже обращенные убившим их шамана чужаком в его веру, начинают гибнуть. Перегудов долго молится за них, и эпидемия отступает (стр. 83-84). Евлампий остается у энцев и продолжает проповедовать им христианство.

В первой половине 1870-х годов (стр. 61-62) его проповеди меняются. Он все более строг к себе, а энцы в этих проповедях «ничего, кроме кощунства и глумления над Божьим посланником, человеком, принесшим им истинную веру» (стр. 62), не видят.

Начиная со второй половины 1880-х до середины 1890-х (стр. 62 и 63) Перегудов спасает пятьдесят пять человек из числа сосланных на каторжные работы революционеров. Именно они восполняют уменьшившиеся после моровой язвы ряды мужчин племени.

URL
2009-10-11 в 00:33 

В середине июня 1884 года «с юга по Лене на четырех баркасах к энцским становищам приплыла усиленная жандармская команда численностью около семидесяти человек» (стр. 89). Жандармы прибывают в том числе и для того, чтобы «изловить бежавших с каторги и из ссылки государственных преступников и наново водворить их на прежние места отбытия наказания» (стр. 89). Тут мы наблюдаем четвертую странность хронологии повествования. Как следует из цитируемого отрывка, жандармы прибыли за бежавшими каторжниками уже в июне 1884 года. Между тем на странице 63 указано, что пресловутые пятьдесят пять человек Перегудов спас до середины 1890-х годов и ушло у него на это восемь лет. Более того, на странице 62 написано, что участие Евлампия в русской революции началось во второй половине 1880-х годов. Таким образом, первые каторжники нашли у Перегудова приют только после 1885 года, и вовсе непонятно, как это жандармы приехали за ними уже в первой половине 1884 года. Как бы там ни было, жандармы были обращены в бегство, а Перегудов все более утверждается в мысли, что энцы и есть избранный народ Божий (стр. 89).

В связи с этой своей убежденностью Евлампий несет какую-то изумительную чушь про то, что «волхвы – предки не только Ионаха, но и всего их племени и именно они были истинными учениками Христа» (стр. 92). Между тем, как известно, первыми учениками Христа были братья Симон (Петр) и Андрей (Мф.: 4, 18-20). Думается, эта истина известна всем, читавшим Новый Завет: ученики у Христа появились именно после Крещения. Однако Перегудов, не имевший все эти годы жизни у энцев связей с христианским миром, очевидно, окабанел, впал в гордыню и принялся придумывать всякую ерунду в духе того, что «их учитель – сам Христос, со времен Вифлеемской звезды они – Его собственный народ» (стр. 92), и тому прочие идиотизмы. Здесь я хочу оговориться: я не собираюсь оспаривать мысли героев (в том числе и религиозные) как противоречащие каким-то моим убеждениям. О своих убеждениях я в данной заметке вообще говорить не собираюсь. Высказывания героев (в основном религиозные) я буду подвергать справедливой критике тогда, когда эти высказывания будут идти вразрез с учением православного христианства, так как большинство героев книги автором преподносятся как старательные последователи этого учения. На самом же деле большинство из персонажей книги чудовищно перевирают основы христианского вероучения, и именно на это я и буду обращать внимание.

Итак, Перегудов к христианству имел весьма отдаленное отношение. Убив кучу народа, не покаявшись в последнем убийстве на исповеди и не понеся заслуженного наказания, подобный персонаж, разумеется, не мог бы рассматриваться Церковью как христианин. Кроме того, сами слова Евлампия частенько отдают ересью.

В конце 1880-х годов «энцы по предложению Перегудова на высоком правом берегу Лены, на мысу, прямо над водой решили возвести часовню Пресвятой Богородицы». «Церковка вышла небольшая, но очень праздничная» (стр. 94), а сделана она была изо льда.

В 1901 году в Сентеньи под Парижем (стр. 154) Ленин оказывается на балу жертв якобинского террора и там, глядя на танцующие пары, задумывается о языке жестов и движений тела. Следует оговориться, что «Будьте как дети» это художественный роман, а потому и Ленин и прочие исторические персонажи тут не документальные, а такие, какими изобразил их автор.

До 1913 года (в 1913 году героиня уже вышла замуж – стр. 211) героиня по имени Дуся (московская гимназистка) «примерно лет с пятнадцати… начала все более и более напряженно интересоваться ушедшими в скит затворниками и отшельниками, однажды даже призналась матери, что хочет, чтобы какой-нибудь старец начал ею руководить» (стр. 209). В Оптиной пустыни она знакомится и начинает исповедоваться у старца Пимена. Его слова о том, что на исповеди не нужно скрывать свои грехи и что без пастыря сложно знать, идешь ли ты верным путем, Дуся запоминает на всю жизнь (стр. 209-210).

Около 1912 года имеют место несколько извращенные отношения Дуси и молодого священника отца Николая, ее бывшего учителя словесности. Год я высчитал примерно: со страницы 211 известно, что Дуся вышла замуж в 1913 году, а указанные отношения имели место незадолго до ее брака. «Смешав собственные фантазии с историями сестры, она в храме перед Богом принималась не спеша и обстоятельно каяться. Она не упускала ни одной мелочи, ни одной скабрезности, наоборот, всячески их смаковала. Наверное, отец Николай и вправду когда-то был к ней неравнодушен, потому что сейчас, забыв, что он священник, а она кающаяся грешница, затыкал уши, буквально умолял ее прекратить, замолчать…» (стр. 206). «Про Дусю правильно будет сказать, что она девочкой уже была блядью» (стр. 207). Эти извращенные отношения прерываются замужеством Дуси (стр. 208).

В 1913 году Дуся заканчивает Третью гимназию в Москве (стр. 30). В этом же году, после венчания, Дуся с мужем переезжают в Псков, где он получил должность чиновника по особым поручениям при губернаторе (стр. 211). Там Дуся играет Корделию в постановке «Короля Лира» известного театрального режиссера Слипавского.

В 1914 году у Дуси рождается первенец – Сережа (на странице 41 указано, что в 1927 году ему было тринадцать лет).

В сентябре 1914 года (стр. 7) Ставка верховного командующего ввела в бой резервы: в губернских городах толпы побили витрины магазинов, где хозяевами были немцы. При чем здесь Ставка, я так и не взял в толк: с равным успехом можно утверждать, что погром летом 2002 года в Москве после поражения сборной России по футболу от сборной Японии был введением Правительством РФ в бой резервов.

В 1915 году (стр. 244-245) некто по имени отец Никодим собирается идти на фронт полковым священником, но так и не идет. Судя по данному факту, на тот момент он уже был рукоположен в сан.

В 1916 году (стр. 41) зачат второй сын Дуси, Боря.

Перед революцией (стр. 96) Перегудов совсем расклеивается, все более и более убиваясь из-за своих грехов. «Видя, как ему плохо, энцы тогда разуверились, что отсюда, с берегов Лены, Господь их слышит, и, подобно тысячам тысяч до них, решили искупить кровь кровью – за жизни, загубленные Перегудовым, отдать свои. Бросив, оставив оленей, чумы, пострадать, пожертвовать собой за всех несчастных, а потом идти в Иерусалим, в Святую землю и обратиться к Всевышнему уже оттуда» (стр. 96). «Произошло то, чего Перегудов так боялся. С того дня, что Господь судил ему присоединиться к племени, Перегудова не покидал страх, что когда-нибудь они решат заменить слово делом. В его жизни недеяние было одним с невиновностью, любое же дело, наоборот, целиком связано с кровью, замешано на крови, кто бы и на что ни надеялся» (стр. 96). В последних строках точно сфокусирована, на мой взгляд, главная слабость Евлампия – убив многих человек, он не сумел оправиться от стресса, травмы, которую усугубляла в его психике каждое новое убийство, а затем и обращение к религии. Как и многие люди, пришедшие к исповеданию христианства, имея значительный жизненный опыт, он стал суров к делам молодости – неважно, чьей. К сожалению, подобные ему новообращенные часто бывают убеждены, что молодость всех окружающих полна такими же греховными помыслами и устремлениями, что и их собственная. Перегудов и вовсе дошел до того, что неделание стало в его глазах одним с невиновностью.

В 1916 году(стр. 250) Дуся узнает, что у ее мужа роман с очередной медсестрой. Она тоже начинает изменять мужу – делается любовником брата своей подруги по гимназии. До того Петр Игренев, ее муж, трижды подавал прошение о переводе на Кавказ. Однако лишь сейчас, чтобы Игренев никому не досаждал, его дядя, военный министр Сухомлинов, откомандировывает племянника на Кавказ.

В ноябре 1916 года (53 стр.) глава Синода Саблер на докладе у Императора говорит, что подданным необходимо дать понять, что Его Величество одинаково любит их всех. Особенно Саблер настаивает на том, что в таком знаке нуждаются старообрядцы. В ответ на вопрос, что он предлагает конкретно, Саблер отвечает, что было бы неплохо в некоторых храмах служить литургию и по дониконову канону. Царь соглашается, и в качестве поля для эксперимента выбирается чухломской храм Пресвятой Богородицы, настоятель которого, отец Георгий, с большой симпатией относится к старообрядцам и дружит со староверческим священником отцом Досифеем.

На Рождество 1917 года решено устроить совместный крестный ход с участием старообрядцев. Однако вся эта идея закончивается до невероятности глупо, потому что два хода идут в разные стороны по одному и тому же кругу. В результате они сталкиваются, и много народу погибает и калечится. Старообрядцы с тех пор считают, что после этой истории и началась смута в России (стр. 56-60).

Весной-летом 1917 года (стр. 8) русские солдаты начинают целыми армиями покидать позиции и отправляться на поиски Китежа.

В конце 1917 года (стр. 211) прерывается связь Дуси и отца Пимена.

Зимой 1918 года (стр. 212) свекровь предсказывает Дусе постриг.

Кроме того, в 1918 году происходит ряд событий, даты которых я не сумел определить точнее. Погибает или пропадает без вести муж Дуси (стр. 41); умирает Перегудов, а перед смертью грозно наказывает энцам не ввязываться в то, что начиналось в России, в противном же случае грозится с того света поименно проклясть каждого ослушника (стр. 97); Дуся дает обет послушания бывшему Печерскому игумену отцу Амвросию (стр. 215); Амвросий знакомится с отцом Пименом, который показался ему жестким и надменным (на стр. 227 время действия 1924 год, а о знакомстве этом Амвросий на стр. 229 рассказывает как о состоявшемся шесть лет назад). Наконец, именно в 1918 году Ленину сделан «первый намек, куда и с кем он должен идти» (стр. 105). Имея дело с штабными картами Корнилова, Ленин обращает внимание на то, что все поля Корнилов покрывал лицами младенцев. «Ленину они тоже понравились, он даже не удержался, что с ним бывало нечасто, - сострил: «Так вот кто будет освобождать святую Русь. – И добавил: - Да тут их на целую армию». Все засмеялись, но Троцкий посмотрел на него с укором, и Ленину стало стыдно» (стр. 106).

URL
2009-10-11 в 00:34 

Еще одна неопределенная дата того периода – в Гражданскую войну второй сын Дуси Боря умирает от менингита (стр. 41).

В 1919 году (стр. 357-358) Дуся в сердцах проклинает Сережу.

Летом 1919 года (стр. 214) в Пскове у Дуси и ее свекрови три дня живет пробиравшийся из Москвы в Ригу племянник свекрови, бывший полковник Генерального штаба.

В начале апреля 1920 года (стр. 122) происходит поразившая Ленина его встреча со слепоглухонемым мальчиком, который несмотря на этот комплексный недуг умеет общаться с окружающими.

С зимы 1920 года (стр.280) отец Никодим начинает считать, что «ни церковь, ни белые, ни красные, лишь дети, они одни, могут спасти погрязший в грехах и ненависти мир. Все остальное спасовало перед злом, и рассчитывать больше не на кого». В этой связи ему приходит в голову мысль, что спасение должно начаться с полной литургии, составленной из детских молитв-считалок (примерно такими же глупостями занимались персонажи «Библиотекаря» М. Елизарова). До Пасхи 1920 года «неделя за неделей, почти круглый день проводя на Хитровом рынке, бывало и ночуя там, он очень продвинулся в собирании детских молитв-считалок» (стр. 280). Однако после Благовещения он арестован и в обмен на свободу дает подписку о сотрудничестве.

В 1920 году Дуся «по дурости умолила» своего брата Павла отложить принятие пострига (стр. 358).

В декабре 1920 года Павел «решил, что должен ехать в Сибирь и там начать собирать христианскую крестоносную дружину. Он был убежден, что иначе, без нее, ни России, ни православия не спасти» (стр. 237). У отца Амвросия эта идея не вызывает одобрения – «он сказал, что сей бес изгоняется лишь молитвой и постом, а не грубой силой, и посчитал тему закрытой» (стр. 238).

В 1920 году «несмотря на категорический запрет покойного учителя, около сотни энцев отправляются через Россию в Святую землю, чтобы там, где родилась их новая вера, обратиться к Всевышнему и отмолить своего учителя» (стр. 164).

В том же 1920 году храм отца Николая закрывают, он лишается прихода, семья начинает голодать, и молодая жена окончательно его ненавидит (стр. 293).

В январе 1921 года Павел таки уезжает, а Амвросий, незадолго до того ставший псковским епископом (стр. 215), вскоре арестован (стр. 238). Некоторое время после этого Дуся исповедуется священнику деревенского храма Пресвятой Троицы отцу Владимиру, но у того огромное количество прихожан, исповеди зачастую общие, и Дусе не хватает живого общения со священником. В это время у Дуси в доме постоянно сменяют друг друга московские и петроградские богомольцы, непрерывно спорящие на тему окружающей действительности и позиции Церкви по тем или иным вопросам. Наслушавшись всего этого, Дуся запутывается, перестает ходить в церковь и пускать туда детей. Вскоре Дусе во сне является Амвросий и утешает ее, а кроме того говорит, что скоро ей будет дан руководитель, который четыре года будет с ней и укрепит ее на правильном пути (стр. 217-218).

В скором времени в Пскове Дуся знакомится с отцом Никодимом (стр. 218), который оказывается очень суровым и жестким, порой даже жестоким духовником. В итоге «Дуся металась между двумя отцами, Амвросием и Никодимом, билась будто в клетке, вря в том числе и на исповеди, перед Богом» (стр. 222).

Чекисты рассчитывают, что Никодим продвинется в церковной иерархии и даже станет епископом (стр. 281). Однако он хочет оставаться простым монахом, в связи с чем отношение ЧК к нему начинает все более ухудшаться. Как-то раз, оправдываясь, Никодим случайно говорит про беспризорников, и это упоминание неожиданно срабатывает. С ним вежливо прощаются, а через месяц отправляют в Хабаровск навести справки о некоторых колчаковцах (стр. 281). Это происходит в июле 1921 года. Тогда же от Павла перестают приходить известия (стр. 238).

Через месяц после прибытия Никодима в Хабаровск (очевидно, август 1921 года) он получает задание найти человека по кличке Илья, цель которого «собрать из отколовшихся, отпавших от Колчака отрядов офицеров и казаков православную крестоносную дружину и вновь идти на Москву» (стр. 282).

Во время Гражданской войны и нэпа почти треть племени энцев перебирается на Большую землю (стр. 98).

До октября 1921 года до Москвы доходят слухи о Павле: «то, что его видели в Хабаровске на КВЖД, то, что он в Бирме у англичан управляет чайной плантацией» (стр. 284). В конце концов в ноябре Дуся, считающая, что это она сгубила брата, отговорив его от пострига, отправляется на Дальний Восток.

Между тем Никодим в Хабаровске дважды выходит на явки Ильи, но прокалывается. Полгода он колесит по Дальнему Востоку и Сибири, но тщетно. Когда он уже отчаивается, поступает приказ срочно вернуться в Хабаровск: со дня на день там ожидается связная Ильи (стр. 284). Удивительным образом оказывается, что, разыскивая по приметам нужную женщину, Никодим натыкается на Дусю. Случаетсяь это феврале 1922 года (стр. 238). В разговоре с Дусей Никодим жалеет, что не пошел в 1915 году священником на фронт (стр. 244-245). Он рассказывает Дусе о своей одержимости детскими считалками, в которых видит тексты молитв. За неделю до их разговора бывшее отделение Сибирского торгово-промышленного банка передали под коммуну для беспризорников (стр. 252). Чекисты, по словам Никодима, «собираются готовить из беспризорников новейших кочевников, номадов – кадры для скорой мировой революции» (стр. 253). Он предлагает ей стать преподавателем немецкого и французского языков в коммуне, и Дуся соглашается.

7 марта 1922 года Никодим покидает Хабаровск. По новым донесениям, Илью несколько раз видели в Томске, и Москва, не зная, как далеко зашло предприятие, заметно нервничает, требовала от тамошней ЧК срочных сообщений. Для этого Томску необходим Никодим» (стр. 285). Там он и обнаруживает Илью, который оказывается Павлом, тяжело больного тифом. Илья так и не поправляется, но с болезнью борется долго, и Никодим часто с ним беседует. Выясняется, что «в агентурные сведения ЧК вкралась то ли ошибка, то ли опечатка» (стр. 286) – Павел собирался организовать не крестовый поход, а лишь крестный ход офицеров и казаков (стр. 286-287). Идея об особой миссии детей, горячо поддерживаемая Никодимом, у Павла поддержки не находит (стр. 289).

Почти месяц Никодим не выходит на связь с томским ГПУ (стр. 289). Лишь после похорон Павла он идет сдаваться и сообщает, что Илья мертв. Без санкции Москвы расстрелять его не смеют, а Лубянка, припомнив, что в Сибири Никодим проявил себя неплохо, решает, что он ей еще пригодится (стр. 291).

Уехав из Томска, Никодим два года, «нигде не задерживаясь, скитался от Питера до Средней Азии. Жил и в Вологде, и в Ташкенте, и в Ереване, но больше кочевал по югу России. Как и раньше, много занимался беспризорниками, но уже без прежнего ража» (стр. 291-292).

В мае 1922 года Ленин пишет Троцкому ряд писем об особой роли детей, где, в частности, говорит: «Прежде, пытаясь себя оправдать, родители, поколение за поколением, силой принуждали детей идти дорогой греха – якобы иного не дано, - эти же свободны и выберут добро. Ваша всемирная революция – революция детей»; «Их, чистых и невинных, ждет лишь Христос – сам тоже ребенок» (стр. 139).

25 мая 1922 года Ленина настигает новый удар. Этот день – начало ухода Ленина из взрослой жизни (стр. 119).

30 мая 1922 года имеет место последняя встреча слепоглухонемого мальчика и Ленина. «Ленин зада ребенку один-единственный вопрос: что при всех обстоятельствах необходимо делать коммунарам, чтобы у них хватило сил дойти до Святой земли? Тот, не задумываясь, ответил, вернее, простучал по руке Демидова: «Перед каждым серьезным переходом, взявшись за руки, петь хором. – И пояснил: - Тепло, вибрация, которая при пении передается из руки в руку, и есть Святой Дух. Он поможет им преодолеть любые трудности» (стр. 140-141).

31 июня 1922 года (стр. 141) Ленин пишет еще одно письмо Дзержинскому относительно похода в Иерусалим. Здесь имеет место пятая странность хронологии повествования. Как известно, такой даты, как 31 июня, не существует, хи-хи.

5 июля 1922 года Ленин продолжает развивать мысли о детях, идущих в Иерусалим: «Те, у кого есть родители, - слабы, такими их делает вечная готовность прощать. В отрядах, идущих в Иерусалим, они могут быть ведомыми, но не ведущими. Надежны лишь полные сироты» (стр. 142-143). Ведущих Ленин предлагает выбирать с помощью жребия или считалок (стр. 144).

15 сентября 1922 года Ленин пишет Троцкому: «Мы должны твердо, ясно и определенно обещать всем коммунарам, что едва первый из них окажется на Святой земле, как хромые пойдут, слепые прозрят и глухие услышат» (стр. 145).

URL
2009-10-11 в 00:35 

Между тем Дуся, работая в коммуне, проникается идеей Никодима о важности считалок (стр. 253-254). Часть найденного ею материала директор коммуны в конце октября 1922 года (стр. 255) отправляет в Москву лично Дзержинскому.

В ноябре 1922 года (стр. 129) Ленин в последний раз выступает на людях – читает отчетный доклад в Доме союзов на четвертом конгрессе Коминтерна.

В один из последних дней ноября 1922 года (стр. 255) директор коммуны вызывает Дусю к себе. Дзержинский секретной телеграммой подтвердил важность начатой Дусей работы. Кроме того он спрашивал, нельзя ли отправить кого-либо из сотрудников детдома для сбора материалов «что называется, в «поле» - прямо среди городской шпаны» (стр. 255). К этому директор прибавляет, что в случае дусиного согласия ЧК по приказу Дзержинского прошерстит всю Сибирь и Дальневосточную республику в поисках Павла. Дуся соглашается. Ее бреют под ноль, и невысокая Дуся начинает походить на подростка.

1 декабря 1922 года (стр. 177) Ленин пишет письмо, в котором развивает мысль о детях: «Революция…есть решительный крест на всем прошлом пути человека, пути от рождения к неизбежной старости и смерти. Свободно и честно мы должны отказаться от искушения независимого взрослого существования и раскаяться, признать себя блудными сынами. Каждый из нас – маленький заплутавшийся ребенок, и Господь, истинный Отец и Спаситель, ждет его, чтобы прижать к груди. Как бы далеко мы ни зашли, мы обязаны вернуться в детство, потому что жизнь младенца проста и пряма, греху в ней негде укрыться. Только так, снова – и теперь уже навсегда – став детьми, мы сможем спастись» (стр. 178).

На улице, среди шпаны, Дуся живет два месяца (стр. 256), то есть до конца января 1923 года. Однако на той же самой странице 256 указано, что «окончательно Дуся вернулась в коммуну лишь в конце декабря, прямо перед Рождеством, когда уже снова лежал снег». Это шестая странность хронологии романа.

После майского удара 1922 года Ленин постепенно утрачивает дар речи (стр. 126). Спустя полгода, то есть в конце 1922 года, он «вдруг понял, что мир потому подл и гнусен, что мы, не стесняясь, возводили его вот такими, всегда готовыми на измену словами» (стр. 126).

В 1922 году Дягилев в Париже ставит «Град Китеж» (стр. 8).

Во второй половине 1922 и весь 1923 год (стр. 127) Ленин много думает о словах. Некоторые мысли достаточно занятны. «Ленин теперь не сомневался, что единственное назначение слов – думать о Боге и с Богом говорить, все же остальное от лукавого» (стр. 127). «Слово, думал Ленин, рождено желанием передать другому то, что он не видел глазами, не трогал рукой, не чуял ноздрями. Как при социализме, сделать мир равным для всех и каждого. Но разве это нужно? То же и с мыслями. Но когда человек понимал другого человека?..» (стр. 128). «Беда в другом – слова оказались плохим инструментом. Грубым и неумелым. И вот однажды, отчаявшись приспособить слова к миру, мы деятельно и даже с восторгом стали сам мир упрощать и подгонять к словам» (стр. 129).

В январе 1923 года Дуся возвращается в Москву (стр. 257). Она занимается переводами сказок для издательства «Молодая гвардия». К тому времени отец Пимен уже умер, и Дуся раз в месяц навещает его келейника Анфиногена (стр. 258).

В январе-феврале 1923 года (стр. 180-181) в Горках создается коммуна.

В начале 1923 года несколько потомков политкаторжан, живших у энцев, поступают в охрану Ленина (стр. 164-166).

В марте 1923 года у Ленина случается еще один апоплексический удар (стр. 147).

К 10 марта 1923 года Ленин навсегда отказывается от осмысленного письма (стр. 134).

В апреле 1923 года Ленин через Крупскую пишет Троцкому, что врачи «это чистые бесы и что он знает, что раньше, при начале времен, они были ангелами-хранителями грешников» (стр. 130).

С 30 апреля по 6 мая 1923 года «с благословения Ленина» по всей стране была проведена Неделя беспризорного и больного ребенка (стр. 146).

В мае 1923 года Ленин самостоятельно уходит во флигель, запирает дверь и живет там один три дня. «Флигель – рубеж. Тогда и произошел окончательный разрыв со старым миром, старыми товарищами и идеями» (стр. 137). Тогда же каждый воспитанник близлежащего детдома узнает, что и как ест Ленин, поскольку тот для установления бессловесной связи с беспризорниками «соорудил язык ничуть не беднее эсперанто» из первых слогов кулинарной книги (стр. 150-151).

С 19 по 23 мая 1923 года (стр. 191) в таганрогской Коммуне № 1, где проживали беспризорники, происходит любопытная история. В этом интернате математику и географию преподавал Алексей Николаевич Полуэктов, нам более известный как отец Никодим (стр. 192). Он был особенно любим воспитанниками. В Коммуне при непосредственном его участии происходит волнение ее обитателей, и в одну из ночей несколько отрядов воспитанников отправляются к морю и идут прямо по лунной дорожке, тогда как Полуэктов, стоя на вышке, что на пляже, истово молится за них Богу, пока они не скрываются на горизонте (стр. 198-199). Едва уголовное дело было закрыто, Полуэктов уезжает из Таганрога (стр. 202).

11 июля 1923 года (стр. 151) Троцкий передает Ленину письмо, где высказывал сомнения в том, что детям достанет твердости выполнить свою задачу и дойти до Святой земли. У Ленина случиается настоящая агония, однако от его лица выступает Крупская, которая выделяет в ответном письме четыре пункта: коммунары это те же Вифлеемские младенцы, спася Сына Божьего, они спасут и весь род людской; безгрешные, они и есть те тельцы, коих нужно приносить в жертву Богу; их страдания дадут им силу дойти до Иерусалима; вероятно, Христу и не нужно было взрослеть, «останься Сын Божий младенцем, как и их – Его жертва была бы полнее и род Адамов был бы уже спасен (стр. 153-154). Вообще обращение Ленина-персонажа и его свиты к теме Бога в книге звучит особенно умилительно – если, конечно, принимать во внимание, какой мразью Ленин был в действительности. Безусловно, как персонажу художественного произведения Ильичу можно и крылышки приделать (что автор романа почти и сделал), но выглядит все это малоубедительно – и не потому, что Ленина невозможно преподнести в качестве положительного персонажа, а потому, что у автора это просто не получилось.

Что же касается пунктов Крупской, то они представляют собой очередной псевдорелигиозный бред, которым роман щедро сдобрен. Раскрывая первый пункт, Крупская пишет в таком духе: «С радостью отдали свои жизни, укрывая Христа от преступного Ирода, пославшего убить только что народившегося Царя Иудейского» (стр. 153). Как известно, возраст убитых в Вифлееме по приказу Ирода младенцев не превышал двух лет (Мф.: 2, 16). В связи с этим мне весьма сомнительно, что в возрасте двух лет и менее можно с радостью отдать свою жизнь за что бы то ни было.

Второй пункт тоже чудо как хорош: оказывается, в жертву Всевышнему надобно приносить младенцев. Четвертый же пункт подвергает сомнению целесообразность взросления Иисуса Христа. Покамест эту мысль высказала не относящаяся к христианству Крупская, оспаривать ее я не буду; в дальнейшем подобную чушь понесут уже персонажи-христиане – вот тогда я и выскажусь.

17 июля 1923 года (стр. 148) Ленин устанавливает, сколько воспитанников содержится в глуховском детдоме. В следующем абзаце читаем: «Теперь надо было установить с ними контакт» (стр. 148). Однако контакт такой был установлен уже в мае 1923 года, что указывалось на странице 151. Очевидно, автор в очередной раз не совладал с собственной скачущей хронологией. Это седьмая временная странность романа.

В середине 1923 года (стр. 144) создан вспомогательный штаб для организации похода детей в Святую землю.

Сочельник 1924 года Ленин проводит на елке с детьми жителей окрестностей, и эта ночь становится его «истинным завещанием» (стр. 160).

26 января 1924 года латышские стрелки в селе Дауцене узнают о смерти Ленина (стр. 185). Найдя хорошую плакальщицу Катю, стрелки организуют символические похороны, которые проходят на следующий день под плач Кати (стр. 186-189).

1 февраля в коммуне под Феодосией умирает коммунар Иван Костандинов, а спустя час становится известно о смерти Ленина (стр. 204). На высоком косогоре их хоронят рядом – Ильича, естественно, символически.

Незадолго до мая 1924 года Никодим переведен в Высоко-Петровскую обитель (стр. 228). Впрочем, на странице 292 говорится, что Никодим после возвращения в Москву устраивается учителем в школу, где работает более пяти лет. Это восьмая хронологическая странность книги.

Спустя неделю отец Анфиноген говорит, что «знакомая им обоим юродивая Клаша вот уже три месяца каждое утро по ней, Дусе, по живой, читает полный чин заупокойной службы» (стр. 258). Сперва Дуся чувствует тревогу, но затем в Оптиной общается с монахинями, которые утешают ее, говоря, что «юродивая хоронит ее только для мирской жизни и ее отпевание во славу» (стр. 258). Дуся начинает думать о постриге (стр. 259).

В 1924 году (стр. 227) Амвросий возвращается из своей третьей ссылки, и в середине мая у него с Дусей происходит долгий разговор о Никодиме. В Никодиме Амвросия настораживает несколько черт: то, что тот принял постриг всего восемнадцати лет от роду и не знал жизни в миру (стр. 230); то, что тот невероятно суров и надменен (стр. 229); то, что Никодим часто во всех подробностях расспрашивает Дусю о ее грехах, связанных с похотью (стр. 231). В итоге Амвросий разрешает Дусе ходить к Никодиму, но говорит, что разрешает ее от обета Никодиму на случай, если ей станет невмоготу его исполнять (стр. 232). Любопытно, что в тексте ничего не сказано о том, что Дуся поделилась с Амвросием своими домыслами о том, что ей совсем скоро предстоит принять постриг.

URL
2009-10-11 в 00:35 

Следующие месяцы, пока Амвросий живет в Москве, Дуся попеременно ходит то к нему, то к Никодиму и не может решиться на выбор (стр. 232).

В ноябре 1924 года (стр. 232) Дуся пишет в Оптину своему первому старцу Пимену. И это очень странно, потому что Пимен, как мы помним, умер еще до января 1923 года (стр. 257 и 258). Здесь можно наблюдать один из самых забавных хронологических косяков романа, девятый по счету. При этом через полгода после слов Анфиногена о ее отпевании (стр. 259), то есть опять-таки в ноябре 1924 года, Дуся беседует с ним, и он говорит ей, что «монашество бывает разное, и она может быть пострижена в мантию и, воспитывая ребенка, дальше продолжать жить в миру» (стр. 259). Известно, что Анфиноген жил вместе с Пименом, и вот Дуся в ноябре 1924 года и общается с Анфиногеном, и одновременно пишет Пимену, который вообще уже два года как мертв. Это десятая странность хронологии романа.

В декабре 1924 года (стр. 232) Дуся отправляет Пимену второе письмо, так как на первое ответа не получила.

Примерно в 1924 году, когда Сереже было десять лет (стр. 364), он добровольно дает Дусе клятву, что, едва став совершеннолетним, уйдет в монахи.

В 1924 году (стр. 297) в Иркутске арестовывают убийцу Параянова по кличке Щука. Обратившись за помилованием, он неожиданно добивается своего: высшую меру наказания ему заменяют десятью годами тюрьмы.

На Рождество 1925 года (стр. 232) Дуся, так и не дождавшись ответа, едет в Оптину к Пимену. Пимен, напомню, уже более двух лет как мертв. Несмотря на это Дуся находит его в компании его келейника Анфиногена. Пимен, правда, уже впал в детство (стр. 234), но Дуся рассказывает ему о своей глупой, на мой взгляд, проблеме. Старец ничего не отвечает, но в записке, которую отдает Дусе при прощании Анфиноген, келейник сообщает, что старец утверждает: каждому свое, а строгость Никодима происходит от того, что он неуверен, его ли Дуся духовная дочь (стр. 237). Отчего-то Дусю, которая, как читатели, думаю, уже поняли, была очень большая дура, эти напутствия успокаивают, и она приезжает в Москву утешенной.

В первой половине марта 1925 года Амвросий вновь арестован (стр. 232). При этом на данной странице сказано следующее: «В тот раз Амвросий пробыл на свободе чуть меньше десяти месяцев. Затем снова был арестован и зимой двадцать седьмого года умер в тюрьме во Владимире». Из этих строк можно сделать вывод, что Амвросий после мартовского ареста 1925 года на свободу уже не вышел. Однако на странице 14 сказано, что он в 1926 году говорил с Дусей «незадолго перед своим новым сроком». Это одиннадцатая хронологическая странность текста. В том разговоре Амвросий отмечает, «что все мы запутались в двух соседних стихах Евангелия от Матфея: «И сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (18.3), и другом: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской» (18.6)».

Зимой 1927 года (стр. 232) Амвросий умирает в тюрьме во Владимире.

22 января 1927 года (стр. 259) Дуся принимает постриг. «Постригал ее отец Никодим под ее же именем – Евдокии, мантию держал отец Анфиноген, а одежды для пострига подарила Клаша, первая благословившая ее на путь к Богу» (стр. 259). При этом любопытен следующий хронологический фокус (он же двенадцатый временной косяк романа). В середине мая (стр. 229) 1924 года (стр. 227) имеет место разговор Амвросия и Дуси. Незадолго до этого (стр. 228) Никодима переводят в Высоко-Петровскую обитель, то есть произошло его «возвращение из Сибири», о котором говорится на странице 258. Через неделю после этого возвращения, то есть в конце мая 1924 года Анфиноген сообщает Дусе о том, что Клаша читает по ней чин заупокойной службы. Тут же Дуся общается с монахинями в Оптиной, а через полгода (то есть в конце 1924 года) говорит с Анфиногеном о своем постриге. «Слова Анфиногена сняли главное препятствие, и двадцать второго января двадцать седьмого года она была пострижена» (стр. 259). Странно то, что слова Анфиногена сняли главное препятствие в конце 1924 года, а пострижена Дуся была в начале 1927-го, причем два эти события соединены союзом «и». Таким образом, два года куда-то пропали, и объяснения этому я не нашел.

С постригом Дуси связана и еще одна странность текста. На страницах 41-42 сказано, что «в двадцать седьмом году, когда Сереже было тринадцать лет, Дуся по настоянию Троицкого старца, которому прежде дала обет послушания, постриглась а мантию, хотя и осталась в миру». Хоть убейте, я так и не понял, кто этот загадочный старец. С Пименом Дуся перед постригом не общалась, Амвросий умер в том же январе и не общался с ней перед смертью, Анфиногену она не давала обета послушания, а Никодим с ней вроде бы постриг не обсуждал (а по одной из версий и вовсе в это время работал учителем). Загадка на загадке сидит и загадкою погоняет, хи-хи.

Причин пострига Дуси было несколько: «необходимость искупить проклятие сына, разлад со старцами и третья, может быть, главная – за Пашину душу отдать Всевышнему свою. Но мера на меру не выходило. Паша был чист как дитя, а ее душу тянуло, тащило в преисподнюю зло. Кроме Паши, она была виновна перед Богом, которому год за годом врала на исповедях, перед мужем, которому изменяла, которого отправила на Кавказский фронт, где в восемнадцатом году его и убило, перед сыном, так, ни за что отданного ею нечистой силе» (стр. 362).

Примерно в конце 1929 года «в дальнем стойбище в верховьях Сыма за тысячу верст» (стр. 295) от Томска арестован энцский шаман Ноан Ефимов.

На Рождество 1930 года (стр. 292) Никодима в Москве вяжут, когда он возвращается из храма. Месяц он сидит в Лефортово, а потом его отправляют в Томск, где местные чекисты его еще помнят.

Спустя почти полгода после ареста (стр. 295), в начале лета 1930 года, Ноана довозят до Томска.

Осенью 1930 года Ноан в камере сожительствует с упоминавшимся убийцей Параняновым по кличке Щука (стр. 297-300).

Зимой и в ранней весной 1931 года (стр. 295) Никодим, отец Николай и Ноан сидят в одной камере, проходя по одному делу контрреволюционной организации священнослужителей (стр. 296). Вскоре подсудимым предлагается своеобразная судебная сделка, в результате которой Никодим выживает; Ноан же расстрелян (стр. 305-318).

В 1932 году, «когда коллективизация добралась до этих мест, энцы за несколько зим потеряли всех оленей и к началу войны с немцами чуть не поголовно спились» (стр. 98).

В 1933 году в отсидках Никодима случается годичный перерыв, «и он, вернувшись из Абаканлага, поселился за сто километров от Москвы, в Савелове. Здесь Дуся навещала его довольно регулярно – раз, а то и два раза в неделю. Отношения их постепенно восстанавливались» (стр. 365).

3 июля (стр. 366-367) 1933 года (стр. 365) происходит беседа Никодима и Сережи, в течение которой первый отговаривает второго от пострига: «Но в том, чтобы отказаться от мира, совсем его не зная, подвига веры нет. Человек должен прийти к Богу, выстояв, преодолев соблазны и искушения. Необходим долгий труд души, лишь в этом случае Сережа сможет помочь людям, которые к нему придут, и для церкви от него будет толк» (стр. 367-368).

В 1934 году Никодима приговаривают к двадцати пяти годам лишения свободы (стр. 26).

В 1934 году Сережа поступает в Строгановский институт (стр. 51).

Неожиданно оказывается, что «еще с довоенных лет» (стр. 29) Дуся известна в качестве большой прозорливицы. Как такую дуру могли считать прозорливицей, для меня загадка.

В 1939 году Сережа окончивает Строгановку с отличием (стр. 370).

В 1940 или 1941 году рождается Ваня Звягинцев (стр. 9, 10).

Перед войной Никодим, «проверяя, чему Дусин сын выучился в Строгановском, предложил ему сделать эскизы фресок маленького храма Рождества Христова в деревне Солодово в двадцати километрах от Пскова» (стр. 338-339). До мобилизации Сережа заканчивает только эскизы алтарной части и нижнего яруса (стр. 339).

Перед войной Сережа дает обет Деве Марии, что если уцелеет, после фронта сразу уйдет в монастырь (стр. 359).

К началу Великой Отечественной войны энцы почти поголовно спились (стр. 98).

В 1941 году Сережа добровольцем уходит на фронт (стр. 370).

В середине октября 1941 года (стр. 371) Сережа оказывается на позициях. Оказавшись на несколько часов дома, он по просьбе Дуси дает ей слово, что уйдет в монастырь, если выживет на войне.

URL
2009-10-11 в 00:35 

В 1942 или 1943 году (стр. 9) рождается Ира Чусовая. Около 1942 года появляется на свет и персонаж-рассказчик по имени Дима. Известно, что в 19 лет он становится эпилептиком (стр. 20), вскоре после чего почти год лечится в Кащенко (стр. 21). В июне и начале июля 1962 года (стр. 99) он находится уже в санаторном отделении больницы Кащенко. Таким образом, в 1962 году Диме около 20 лет, значит, родился он около 1942 года. Эпизоды с его участием в тексте романа часто относятся не к конкретной дате, а к определенному возрасту персонажа, так что, распутывая клубок хронологии, я буду исходить из того, что Дима родился в 1942-м.

В годы войны Дуся становится юродивой (стр. 42).

В 1945 году Сережа демобилизуется (стр. 51). Осенью 1945 года он возвращается в Москву (стр. 339). Однако постриг Сережа так и не принимает (стр. 260).

До начала 70-х годов Сережа мотается по Северу с этнографами (стр. 51).

В конце 40-х годов начинаются отношения Сережи со староверами (стр. 51).

В 1948 году (стр. 53) Сережа слышит историю про столкновение двух крестных ходов, с которого якобы началась Гражданская война в России.

Примерно с пятнадцатилетнего возраста (стр. 37), то есть с 1957 года Дима замечает, что Дуся разочаровывается во взрослеющих детях, теряет к ним интерес.

В шестнадцатилетнем возрасте (в 1958 году) Дима узнает, что Сережа – сын Дуси (стр. 41).

За год до окончания школы (стр. 40) Дима под влиянием Сережи решает, что будет поступать на этнографическое отделение истфака, чтобы заниматься малыми народами Севера.

С шестнадцати до семнадцати (стр. 42), то есть с 1958 по 1959 годы Дима пьет, так как не может переосмыслить жизнь сквозь призму юродства Дуси, которая постепенно отворачивается от взрослеющих детей.

До семнадцати лет (стр. 29), то есть до 1959 года, Дима почти не помнит себя без Дуси.

Ближе к восемнадцатилетнему возрасту (стр. 43) Дима поступает в университет.

На четвертом курсе университета (стр. 17) Дима записывает первое предание энцев.

Спустя десять лет после того, как Сережа услышал о столкновении двух крестных ходов (стр. 58), то есть в 1958 году, Дима тоже записывает эту историю.

До возвращения отца Никодима из лагерей (стр. 31), то есть до 1959 года семьи, которые, так сказать, духовно окормляла Дуся, ездят к отцу Иосифу, «старому священнику из катакомбных» (стр.31).

В 1959 году (стр. 26) Дима начинает ездить к отцу Никодиму в Снегири исповедоваться и причащаться.

Спустя несколько лет после охлаждения Дуси к Диме (стр. 38-39) отец Никодим объясняет ему, что она надеялась на то, что он и его друзья так и останутся детьми, не будут взрослеть.

В 1960 или 1961 году (стр. 9) Ваня и Ира женятся.

В возрасте 19 лет (стр. 20), то есть в 1961 году, пьяный Дима падает с перил ДК им. Зуева и в результате этого падения становится эпилептиком. Вскоре он одиннадцать месяцев и шесть дней проводит в Кащенко (стр. 21). От того времени у него остается и такое воспоминание: «В психиатрической клинике была отличная библиотека, среди прочего там я начал читать раннехристианскую литературу и гностические сочинения. В одной из книг мне попалось предание о Христе-ребенке; по мнению комментатора, совсем раннее, то ли второго, то ли даже первого века» (стр. 340). Вот каким был этот Христос-ребенок: «Не готовый кротко сносить поношения, он на голову своих обидчиков, сплошь одногодков, призывает смерть за смертью, пока Иосиф после очередных соседских похорон в слезах не скажет ему: «Сему народу мы стали ненавистны»» (стр. 340-341). Это первая нелогичность, которая обнаруживается во многих апокрифах о ребенке-Христе: отчего-то в них часто говорится о жестоких и необъяснимых чудесах. Вторая же нелогичность заключается в том, что чудеса, описываемые в апокрифах и будто бы совершенные Христом в детстве, попросту не имеют никакого смысла. Все эти ожившие восковые голубки и прочие сусальные сказочки бессмысленны, в отличие от подлинных чудес, в каждое из которых Четвероевангелием вложено много больше, чем просто умиление от оживших восковых фигурок.

Июнь и начало июля 1962 года (стр. 99) Дима проводит в санаторном отделении Кащенко, где слушает рассказы историка Фарабина о Ленине.

В 1962 году, после выхода Димы из больницы (стр. 339), у него с Сережей происходит размолвка из-за картин последнего. «Сережа рисовал Сына Божьего только ребенком. Было ясно, что взросление даже Спасителя представляется ему уходом от Господа» (стр. 340). С такой трактовкой образа Иисуса Христа Дима согласен, и после этой размолвки они с Сережей несколько месяцев не видятся и не разговаривают (стр. 339).

В 1966 году (стр. 362) у Вани и Иры рождается долгожданная дочь Сашенька.

В 1968 году (стр. 17) Дима решает разобраться во всей этой истории. Иногда Диме кажется, «что, чтобы это повязать на бумаге, нужен чекист из тех, кто готовил процессы тридцатых годов» (стр. 18). Ну что же, если рассматривать чекистов, готовивших процессы тридцатых годах, как людей, искажавших факты, то нужно признать, что автор текста, вероятно, смог бы стать чекистом. По крайней мере, хронологических ошибок он в романе понаделал предостаточно.

В июле 1969 года (стр. 321) Никодим начинает просить Дусю, чтобы она вымолила у Бога смерть Сашеньки. «Словно безумный, он повторял ей и повторял, что Иринина дочь – последний, как он называл его, «мизинный» поход детей, дальше, если Бог даст, все лет на двадцать уляжется и мы сможем передохнуть, не потонем в крови» (стр. 319).

В августе 1969 года (стр. 321) у Никодима случается первый инфаркт. Никодим начинает слабеть (стр. 266).

В конце декабря 1969 года (стр. 10) Сашенька заболевает.

22 января 1970 года (стр. 11) Дуся отпевает еще живую Сашеньку.

25 января 1970 года (стр. 9) Сашенька умирает.

В конце 1960-х годов (стр. 51) Сережа получает мастерскую на Трубной.

Около 1970-1972 годов (стр. 260-279) Никодим с Димой часто беседуют. В это время Никодим высказывает весьма странную для служителя Церкви мысль о том, что «революция есть попытка вновь жестко разделить добро и зло, сделать мир столь же простым и ясным, что и до грехопадения. Отсюда чувство правоты, радость, восторг, ликование, которые, несмотря на все бедствия, все страдания, она рождает в людях» (стр. 264). Нужно думать, что в отношении революции гораздо более верно высказался отец Амвросий: «сей бес изгоняется не силой и не сообща, а самостоятельно – постом и молитвой каждой отдельной души» (стр. 287). Гораздо любопытнее мысль Никодима о том, что «шаманизм – это не вера, пусть и языческая, а нечто вроде идущих по разряду медицины гипноза, психотерапии» (стр. 271).

Десять лет после смерти Сашеньки (стр. 13) Ирина занимается развратом, пытаясь доказать Богу, что из-за смерти дочери она совершит зла больше, чем могла бы сделать Сашенька, достигнув взрослого возраста. В 1971 году (стр. 13) Ваня уезжает в длительную командировку, и Ира пускается во все тяжкие. До весны 1972 года (стр. 350) длятся отношения Иры и Димы. Вскоре после расставания с Димой Ира сходится с Сережей.

9 января (стр. 330) 1974 года (стр. 335) Дима и геоботаник Алеша Сабуров заходят в гости к Сереже. Тот к тому времени расстался с Ирой и спрашивает у Алеши, «не знает ли он в соседних с Москвой областях большого болота, настоящей непролазной топи, где, даже если постараться, найти тебя было бы трудно» (стр. 330). Сабуров укаывает Сереже на место под названием Медвежий Мох.

К 1 марта 1974 года (стр. 333) Дима за три поездки перевозит груз Сережи в сарай местного жителя Акимыча, где устроен склад. Вскоре Сережа остается на острове один.

URL
2009-10-11 в 00:36 

В 1975 году Дима навещает его. В последних числах марта 1976 года он, «как обычно, собрался ехать к Сереже» (стр. 334). Между этими посещениями Сережа утопился (стр.348-349).

В апреле 1976 года (стр. 334) происходит разговор Дуси и Димы, в продолжение которого крестник старается убедить крестную, что ее сын не покончил с собой, а погиб в результате несчастного случая (стр. 355). До этого Дима около семи лет вообще не виделся с Дусей (стр. 12).

В апреле 1980 года (стр. 373) Дима отмечает в дневнике, что Дуся, видимо, поверила, что Сережа не накладывал на себя рук. Однако позже он начинает считать, что полностью для нее этот вопрос был закрыт лишь во второй половине июня 1980 года (стр. 373).

23 июля 1980 года (стр. 373) Дуся сообщает Диме о своем желании съездить на Медвежий Мох.

В следующие три дня (стр. 374) она постоянно звонит Диме, упрашивая провести ее через Медвежий Мох.

7 августа 1980 года (стр. 375) Дуся звонит Диме и говорит, что вместе с ней на могилу Сережи собираются еще человек восемьдесят. Однако в действительности они едут вчетвером – к ним присоединяются лишь снова ставшие жить вместе Ваня и Ира. Проплутав по берегу, они так и не добираются до острова Сережи. Вскоре Дуся начинает умирать и рассказывает сидящим у ее постели героям о том, как они в ее воображении идут на остров Сережи, который оказывается Китежом (стр. 392). Вместе с ними туда идут практически все персонажи книги.

В 1985 году (стр. 18) Дима возвращается к своим запискам.

Во второй половине 1980-х годов (стр. 61) на Север перестают ездить экспедиции, и занятия Димы меняются.

В 1990-х годах (стр. 111) Дима несколько лет возглавлял Комитет образования Ульяновской области. Там он слышит рассказы школьного учителя Ищенко про последние годы жизни Ленина.

Спустя 15 лет после смерти Дуси (стр. 396), то есть в 1995 году Дима с апреля по ноябрь ездит по городам Украины, Средней России и Поволжья, пытаясь найти информацию о походе детдомовцев в Святую землю (стр. 190). В предыдущем году он уволился из Комитета образования Ульяновской области.

В 1996-1998 годах Дима объезжает черноморские города и читает старые газеты, откуда делает много выписок по интересующей его тематике.

Спустя 29 лет после расставания с Димой (стр. 322), то есть в 2001 году умирает Ирина.

Вот такая вот история. Можно ли серьезно относиться к тексту, в котором меньше четырехсот страниц и в котором автор допустил двенадцать хронологических ошибок, запутавшись при этом не в датировке исторических событий, а в порождениях собственной фантазии? Я убежден, что нет. Роман беспомощен хотя бы потому, что в нем события так перепутаны, что автор даже не удосужился их распутать и посмотреть, какое следует за каким. В общем, на этом можно было бы пожелать ему удачи и закончить данную заметку, но только лишь за то, что язык романа мне в целом понравился, я остановлюсь на одной из основных его мыслей несколько более подробно.

Итак, будьте как дети. Действия и размышления персонажей книги крутятся вокруг нескольких цитат из Нового Завета. При этом кратко их измышления относительно детей можно представить следующим образом: Дуся – «любое взросление есть уход от Бога» (стр. 52); Сережа – «взросление даже Спасителя представляется ему уходом от Господа» (стр. 340); Крупская – невинно убиенные дети – лучшая жертва для Всевышнего (стр. 153); Ленин – лишь дети могут дойти до Святой земли; Никодим – нет подвига веры в том, чтобы отказаться от мира, совсем его не зная (стр. 367-368).

Обратимся к тексту Четвероевангелия и посмотрим, что сказано там о детях.

Во-первых, значительная часть упоминаний детей в Евангелиях касается прямого значения данного слова (Мф.: 10, 21; 14, 21; 15, 38; 18, 25; 19, 29; 22, 24-25; Мк.: 9, 36-37; 10, 13-14, 29-30; 12, 19-22; 13, 12; Лк.: 1, 7; 9, 47-48; 11, 7; 14, 26; 18, 29; 20, 31; Ин.: 4, 12).

Во-вторых, слово «дети» подчас используется Иисусом Христом в качестве обращения к собеседникам (Мк.: 10, 24; Ин.: 13, 33; 21, 5).

В-третьих, слово «дети Иерусалима» применяется как обозначающее жителей Иерусалима (Мф.: 23, 37; Лк.: 19, 44).

В-четвертых, в Евангелиях иудеи называются детьми Авраама (Мф.: 3, 9; Лк.: 3, 8; Ин.: 8, 39).

В-пятых, Иисус Христос говорит о детях и о Царствии Небесном. На данном контексте понимания слова «дети» следует остановиться поподробнее. В Четвероевангелии содержатся два эпизода со словами об этом.

Первый эпизод описан евангелистом Матфеем: «В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном?

Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них

и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное;

итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном;

и кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает;

а кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской» (Мф.: 18, 1-6).

Второй эпизод описан евангелистами Матфеем, Марком и Лукой: «Тогда приведены были к Нему дети, чтобы Он возложил на них руки и помолился; ученики же возбраняли им.

Но Иисус сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное.

И, возложив на них руки, пошел оттуда» (Мф.: 19, 13-15).

«Приносили к Нему детей, чтобы Он прикоснулся к ним; ученики же не допускали приносящих.

Увидев то, Иисус вознегодовал и сказал им: пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царство Божие.

Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него.

И, обняв их, возложил руки на них и благословил их» (Мк: 10, 13-16).

«Приносили к Нему и младенцев, чтобы Он прикоснулся к ним; ученики же, видя то, возбраняли им.

Но Иисус, подозвав их, сказал: пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие.

Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него» (Лк.: 18, 15-17).

URL
2009-10-11 в 00:37 

Из приведенных цитат, полагаю, следуют некоторые недвусмысленные выводы.

Во-первых, говоря «как дети», Иисус Христос (не выдуманный в более поздние века, а описанный в Евангелиях) употребляет это словосочетание в двух смыслах. Придание фразе того или иного смысла зависит от наличия запятой перед словом «как». Во фразе «истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф.: 18, 3) запятой нет, следовательно, здесь смысл таков: «если не обратитесь и не будете детьми». Во фразе же «кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него» (Лк.: 18, 17) запятая есть, значит, тут имеется в виду: «кто не примет Царствия Божия, как его принял бы ребенок».

Во-вторых, во втором упомянутом выше эпизоде ни один из трех описывавших его евангелистов не написал: «Царство Божие есть царство детей». Напротив, все трое единогласно утверждают, что Иисус Христос, указав на дитя, сказал, что «таковых есть Царство Небесное/Божие» (Мф.: 19, 14; Мк.: 10, 14; Лк.: 18, 16). Таким образом, Царство Божие открыто не только для детей по возрасту, которые в силу малолетства не успели совершить многих грехов, но и для тех взрослых, кто «таковые», то есть подобны детям.

В-третьих, очевидно, что во фразе «истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф.: 18, 3) отсутствие запятой не должно ошибочно пониматься как указание на то, что Царство Небесное доступно только детям по возрасту. Эту фразу Иисус Христос произносит, обращаясь к своим ученикам, то есть ко взрослым людям. При этом фраза эта касается их спасения, следовательно, несмотря на то, что в детский возраст они уже никогда не вернутся, спастись они могут. Для этого им нужно обратиться и быть детьми – но детьми не в прямом смысле, а в том смысле, в каком это слово употребляется в Четвероевангелии в качестве указания на детей той или иной веры.

Итак, нигде в Евангелиях Иисус Христос не связывает вхождение в Царство Небесное с таким непременным условием, как детский возраст входящего. Чтобы войти в Царство Небесное требуется согласно Четвероевангелию принять его, как принял бы ребенок, и быть ребенком, то есть приверженцем, христианства.

Таким образом, все мучительные рассуждения персонажей книги о том, что дети (в прямом смысле) согласно православному вероучению обладают исключительным правом на вхождение в Царство Небесное, являются достаточно странными. Любой мало-мальски здравомыслящий и умеющий думать христианин (а Дуся и Сережа описаны как христиане, Дуся так и вовсе прозорливица и юродивая), разумеется, читал Новый Завет и не поддастся глупым сомнениям на этот счет. В связи с этим христиан-персонажей романа, неверно понимавших упоминания в Четвероевангелии детей, я могу считать только дураками.

Сама книжка, содержащая чудовищную путаницу в хронологии повествования и многостраничные рассуждения на тему, которая не стоит и выеденного яйца, вряд ли может быть признана хорошей. Пожалуй, единственное ее достоинство – в целом хороший язык, а потому в будущем, возможно, я прочитаю еще какую-нибудь книгу с надписью «Владимир Шаров» на обложке. И, быть может, даже ознакомлюсь с лауреатом «Книги года» в области «Проза» за 2009 год.

URL
2010-01-03 в 19:08 

О романе А. Голон "Маркиза ангелов".

Мне неинтересно думать о том, что принято называть дурацкой фразой «взаимоотношения автора и его произведений». Думаю, лишь глубоко неудовлетворенный собой автор может рассуждать на подобные темы всерьез. Вообще, автор, рассуждающий о своем произведении с кем-то или перед кем-то, это нонсенс.

Нонсенс для меня также и различного рода авторские редакции одного и того же произведения. Безусловно, понятно, что издание книги в новой редакции открывает дорогу к тому, чтобы нагреть руки на новых продажах старого, по сути, текста. Однако автор, думающий о материальной выгоде, получаемой от своего творчества, это тоже нонсенс.

Сам по себе автор, конечно, не нонсенс. Это просто некто, написавший текст. Фигура этого человека не должна занимать внимание читателя. Это вообще может быть не человек, а обезьяна.

Волей-неволей иногда краем уха слушаешь всякую ерунду типа того, что некий автор изменил то-то и то-то, выпустил свой роман во второй (или десятой) прижизненной (или посмертной) редакции. При этом обоснуи всех этих вывертов бывают самые разнообразные: и с первой-то редакцией автор поспешил (видимо, его кто-то торопил, а сам он питается утюгами), и после путешествия в некое место решил исправить концовку или добавить описаний природы, и прав-то на свое произведение был лишен (а уж коли их отсудил, так чего бы не понаделать в тексе исправлений от такой радости?), и тому прочие глупости.

Я предпочитаю читать первые редакции, а телодвижения авторов в сторону изменения уже изданных текстов меня мало волнуют. Из-за этого я вряд ли возьму в руки новую редакцию «Хроник Арции» В. Камши. Первоначальный текст «Темной звезды» показался мне неудобоваримым, а новая редакция меня не привлекает. При этом я не забываю о свободе творчества, просто не интересуюсь вторичными продуктами реализации этой свободы.

Однако иногда с прочтением именно первой редакции случаются неудобства. Собственно, одно из таких неудобств и привело меня к мысли, что меньшим из зол будет начать-таки читать книги об Анжелике в новой авторской редакции.

Неудобство это связано с тем, что романы об Анжелике сперва в СССР, а затем в РФ издавались неаккуратно, с разными названиями, в переводах различной полноты, в нескольких порядках и, кажется, никогда – целиком. Принимая во внимание эти печальные факты, я и решил читать новую «Анжелику». Соответственно, ссылаться я буду на текст романа, опубликованный в 2008 году издательством «Клуб семейного досуга».

Роман «Маркиза ангелов» состоит из четырех частей: «Монтелу», «Ветер из далеких краев», «Боги Олимпа» и «Под сенью собора Нотр-Дам-ла-Гранд» - и описывает события, имевшие место между 1646 и 1658 годами (в 1646 году Анжелике было семь лет, как указано на странице 47, а перед замужеством ей около девятнадцати (на стр. 301-304 Анжелике семнадцать, а ее брату Дени еще нет тринадцати, тогда как во время свадьбы Анжелики Дени уже пятнадцать, как следует из стр. 307), следовательно, заканчивается роман уже в 1658 году).

Первая часть романа описывает жизнь маленькой Анжелики в родном Монтелу. Роман открывается обсуждением злодеяний Жиля де Реца, бывшего уроженцем Пуату и, тем самым, земляком Анжелики. Кормилица Анжелики, а также ее братьев и сестер, Фантина Лозье рассказывает своим подопечным о жутких преступлениях, совершенных соратником Орлеанской Девы. Жителей Пуату толстуха Фантина не без гордости характеризует как «великих во зле и великих в прощении» (стр. 43).

Анжелика – плоть от плоти Пуату и Монтелу, она как раз из тех людей, что способны совершить как великое зло, так и великое благо, не осознавая при этом масштаб совершаемых ими поступков (Скарлетт о'Хара тоже из такого теста. Вообще, сложно не сравнивать двух этих героинь). Жажда жизни в ней, пожалуй, является наиболее сильным катализатором всех остальных черт характера. Именно благодаря этой жажде Анжелика способна преодолеть страх (стр. 47) и именно благодаря такому жизнелюбию столь сильно во второй дочери барона де Сансе желание вырасти (стр. 92).

Как особе юной и жаждущей новых жизненных впечатлений Анжелике присуще легкомыслие. Так, ее ни капли не волнует опасность быть пойманной вместе со своим другом пастушком Николя за ловлей раков на территории соседнего замка (стр. 68). Вместе с тем нельзя не признать смелость Анжелики. Она дружит с ведьмой Мелюзиной, которую боится большинство жителей окрестностей (стр. 61) и вместе с ней спасает жизнь больному путнику, забредшему в их края (стр. 137).

Анжелика обладает незаурядными лидерскими качествами, которые, будучи помноженными на смелость и желание помочь ближним, позволяют крестьянам из разграбленной разбойниками деревни укрыться за стенами замка Монтелу (стр. 73). Она умна - указывает своему старшему брату Жослену на ошибочность его утверждения о том, что Генриха Четвертого убил монах (стр. 89); практична – умело задает отцу вопросы, благодаря которым тот осознает, что заключение сделки с человеком иной веры не должно сопровождаться сомнениями (стр. 115); умеет с достоинством переносить тяготы бедности – ее платье тесно и коротко, а в башмаках больно ходить (стр. 119).

Мотив бедности мелкого дворянства красной нитью проходит через весь роман. Тетушка Анжелики Пюльшери рассуждает о «крахе и своего рода и дворянского сословия, теряющего всякое достоинство из-за бедности и нищеты» (стр. 52). Об упадке дворянства думает и Анжелика (стр. 120). Помнится, в первой главе «Капитанской дочки» мать Гринева варит варенье, а сам главный герой облизывается, глядя на кипучие пенки. Точно так и мать Анжелики занимается огородничеством и прочими сугубо хозяйственными заботами, которые мало пристали баронессе (стр. 64-65).

Мать Анжелики, заботливая и трудолюбивая, была женщиной с «приятным лицом, однако иссушенным на открытом воздухе и увядшим от многочисленных родов» (стр. 49). Говорила она обычно немного и была мягкой, сдержанной и терпеливой от природы (стр. 95).

У четы де Сансе было целых девять детей, и жизнь отца Анжелики, барона Армана, была полностью подчинена вопросам их обеспечения и устройства их судеб. В отличие от своих соседей, спускающих последние гроши на охоту и иные нехитрые удовольствия, барон де Сансе никогда не охотился и редко путешествовал. На первом месте для него стояли дети, а затем шли мулы, о разведении которых барон Арман длительное время мечтал (стр. 83). В свое время барон служил капитаном и мог бы продвинуться по служебной лестнице, но оставил службу в королевской артиллерии из-за низкого жалованья. Анжелика любила общество своего отца (стр. 97). Она была единственным ребенком барона Армана, которого интересовало, что он скажет. Анжелика всегда старалась понять его (стр. 116).

В Монтелу жил и старый барон, отец Армана де Сансе и дедушка Анжелики. Он дослужился до полковника при Людовике Тринадцатом (привет «Трем мушкетерам», хи-хи), но остался без пенсии (стр. 84). Внуки очень любили старого барона, однако не соглашались с его старомодными взглядами (стр. 78). Он носил бороду, подстриженную на манер еще одного покойного короля, Генриха Четвертого (стр. 50).

Супруги Сансе, как и полагалось дворянам того времени, были весьма плодовиты. Анжелика была их пятым ребенком.

Первенцем барона Армана был Жослен. На странице 86 он предстает перед нами шестнадцатилетним юношей со смуглой кожей, серыми глазами, черными волосами и выражением силы на лице. С детства Жослен мечтал стать моряком и не утратил этой мечты до исключения своего из школы отцов-августинцев, после которого он и появляется на страницах романа. В дальнейшем на протяжении первой части романа Жослен проявил себя как неутомимый бабник (стр. 123-124, 132) и охотник (стр. 132).

URL
2010-01-03 в 19:09 

Раймон, второй сын четы де Сансе, был вместе с Жосленом изгнан из школы августинцев за невнесение их отцом платы за обучение. Он был на год младше старшего брата и внешностью похож на него настолько, что часто их принимали за близнецов (стр. 86). Однако Раймон был более скрытен, чем Жослен, и собирался стать священником, а не моряком (стр. 88). Свой досуг он тратит не на травлю дичи и кувыркание с пастушками, а на бесконечное чтение книг (стр. 132).

Третий сын барона Армана, Гонтран, тоже не был склонен остаться в родных краях и унаследовать землю родителей. Он часто «уходил к себе на чердак, чтобы давить красную кошениль или растирать цветную глину и рисовать странные творения, которые он называл «картинами» или «живописью»» (стр. 79). Наставника у него не было (стр. 50), а стать он хотел художником (стр. 96).

Старшую сестру Анжелики звали Ортанс. Младшим братьям и сестрам главной героини дали имена Мадлон, Дени, Мари-Аньес и Альбер (стр. 99).

Анжелика любила гулять с Мелюзиной, лесной колдуньей. Та учила девочку лечебным свойствам различных трав и показала самые заповедные уголки господского леса. Прогулки с колдуньей были столь важны для Анжелики, что та решила никому и никогда не рассказывать о них (стр. 60). Несмотря на то, что жители деревни боялись и избегали Мелюзины, она не была злой и помогала людям лекарствами. Именно благодаря умению колдуньи врачевать выжил бродяга, лечить которого ей помогала Анжелика (стр. 139).

Важную роль в воспитании Анжелики сыграли два персонажа, символизирующие простой народ в романе. Это кормилица Фантина Лозье и старый солдат Гийом Лютцен.

Проницательной Фантине «хватало немногих мелочей, чтобы узнать о том, что происходит не только в округе, но и далеко – во всей провинции и даже в Париже» (стр. 65). Именно Фантина рассказывала барону новости из жизни французского королевства: о том, что скоро будет введен новый налог; что во Фландрии произошло сражение; что королева-мать не знает, откуда брать деньги; что кардинал Мазарини (привет «Двадцать лет спустя», хи-хи) собирает безделушки и картины художников своей родины, а парижский парламент недоволен (стр. 65).

Все несчастья мира, по Фантине Лозье, заключались в слове «легкомыслие» и проистекали именно из него (стр. 62). Кормилице принадлежит замечательная фраза: «Ведь нет ничего более опасного для семейного счастья, чем легкомысленное отношение к советам женщины, которую ты любишь и которая тебе дорога» (стр. 63).

Гийом Лютцен был солдатом, сражавшимся на службе курфюрста Баварского против шведской армии. В свое время Гийом оказался среди тех солдат, на которых наткнулся заблудившийся в сражении король Швеции Густав-Адольф (стр. 140). После поражения под Нёрдлингеном в 1645 году наемники потянулись на запад, и Гийом, бывший в их числе, остановился в Монтелу. Лютцен, хоть и обагривший свое оружие королевской кровью, предстает перед нами типичным человеком из народа, которому нет дела до большой политики и который думает о выгоде и сохранности своей и близких. Грозная пика его, втрое больше его самого, «служила для того, чтобы сбивать с деревьев созревшие орехи» (стр. 49). Однако когда на Монтелу напали разбойники, именно Гийом спас положение: повиснув на цепях, он сумел поднять мост. После этого разыгралось завораживающее представление: «Старый Гийом, стоя около галереи, выкрикивал оскорбления на своем языке и грозил кулаком вслед убегавшим оборванным фигурам. Внезапно один из разбойников остановился и закричал ему в ответ. И на фоне красной от пожарищ ночи этот диалог на тевтонском наречии, об которое можно было сломать язык, заставил задрожать от страха всех вокруг» (стр. 76).

Устами Гийома Лютцена в романе звучит старая истина о том, что солдаты не хотят воевать (привет капитану Алатристе):

« - Когда и в эпоху римлян, и во времена Карла Великого солдаты только и делали, что прокладывали дороги и строили, было меньше горя в этом мире, - говорил наемник всем, кто был готов его слушать» (стр. 130).

Лютцен хромает (стр. 130), и хромота его является одним из предвестий возникновения в пространстве романа персонажа, который физически в этой книге не появится, но в четвертой ее части упоминанием о нем будет пронизана едва ли не каждая страница. Первым таким предвестием был рассказ кормилицы о Жиле де Реце. А третьим предвестием стала дружба Анжелики с Мелюзиной - персонажа-невидимку ведь тоже будут обвинять в колдовстве.

Романы об Анжелике частенько называют классикой любовного жанра. Хоть убейте, не знаю, что такое классика и любовный жанр. Однако любовь, чувства между мужчиной и женщиной, обусловленные их естественным влечением друг к другу, в «Маркизе ангелов» играют весьма важную роль. Роль эта сродни роли Одного Невидимого Персонажа – в первом романе Анжелике не удается лишиться девственности, как и увидеть своего мужа.

Уже с семилетнего возраста вокруг героини вертелись два ее друга – сын мельника Валентин и сын многодетного крестьянина пастушок Николя (стр. 53). Валентин «был из тех детей, которых трудно понять. Румяный и уже скроенный как Геркулес в свои двенадцать лет, он молчал, как рыба, а взгляд его где-то блуждал. И поэтому завистники мельника утверждали, что его сын просто идиот» (стр. 53). Впрочем, когда герои подрастут и окажутся на деревенской свадьбе, Валентин покажет себя человеком, вполне осознающим, чего ему хочется. Очутившись с Анжеликой в сарае, сын мельника попробовал было поцеловать ее, но оказался отвергнут разъяренной дикарочкой (стр. 125).

Николя впрочем, повел себя немногим лучше: «Внезапно он рассмеялся. Его глаза блестели, завитки черных волос падали на загорелый лоб. Она увидела, что он был так же пьян, как другие. Вдруг он протянул руки и, пошатываясь, приблизился к ней.

- Анжелика, ты такая миленькая, ты знаешь, когда ты говоришь так… Ты такая милая, Анжелика…

Он обнял ее за шею. Ни слова не говоря, она высвободилась и ушла» (стр. 127).

После этого Валентин отдалился от Анжелики, тогда как Николя, напротив, вел себя как ни в чем не бывало. Очевидно, мораль такова: напиваться надо так, чтобы ничего не помнить и дабы стыд за содеянное в пьяном виде не мешал нормальному общению с людьми впоследствии, хи-хи.

Смех смехом, но Валентин и Николя стали первыми претендентами на обладание Анжеликой. В первой части романа Валентин получил такой отпор, что более не высовывался и впоследствии на страницах «Маркизы ангелов» мелькнет лишь пару раз в качестве предмета мебели. Николя же продолжит выступать в качестве участника конфликта, который невидим ни одному из персонажей романа, но вполне доступен для наблюдения и осмысления нам, читателям. Николя, сам того не подозревая, уже на деревенской свадьбе вступил в невидимое противоборство с человеком, которого хитроумный управляющий поместьем дю Плесси Молин (привет Дживсу и Вустеру, хи-хи) уже наверняка прочил в мужья самой красивой дочери барона де Сансе (на стр. 109 он недвусмысленно пообещал Анжелике мужа, и Анжелика символично представила в этой роли Николя). Наградой за победу в противоборстве выступит девственность Анжелики.

Я думаю, что стереотипы в искусстве это плохо (насчет стереотипов вообще судить не берусь). Стереотипы упрощают работу над суждениями, порой низводя умственные усилия до нулевой отметки, но вместе с тем слишком часто для приемлемого приема мышления уводят от истины. В этой связи любопытно отметить, что «Маркиза ангелов» это роман о том, как девушка достается своему мужу девственницей (привет ведьмаку Геральту. Он тут вроде бы ни при чем, просто я по нему соскучился).

Заканчивается первая часть романа подписанием Вестфальского мира об окончании Тридцатилетней войны (стр. 140) и описанием того, как Гийом Лютцен осел в Монтелу (стр. 142). Конец такой символичен: часть книжки, где более всего говорится о быте Монтелу и где действие не покидает окрестностей замка барона де Сансе, завершается описанием того, как старый солдат решил остановиться здесь в своем пути на Запад.

В связи с привязкой определенного эпизода романа к такому историческому событию, как подписание Вестфальского мирного договора, нельзя не обратить внимание на удивительные, прямо-таки мистические свойства, которыми обладает время в романе «Маркиза ангелов» (привет Смерти Плоского мира и его саду). В 1646 году Анжелике было семь лет (стр. 41 и 47). На странице 120 сказано, что Анжелике уже исполнилось двенадцать. Все это наводит на любопытные размышления в связи с тем, что Вестфальский мир, заключение которого вот-вот должно произойти на странице 140 (то есть после двенадцатилетия Анжелики), исходя из указанных чисел, должен был быть заключен не ранее 1651 года. Между тем из истории нам известен ужасающий в своей правдивости факт, что Вестфальский мирный договор был подписан в 1648 году. Налицо необъяснимый для меня хронологический фокус текста, на поверку скорее всего являющийся обычной ошибкой (есть предложение подготовить третий вариант романа, где этот косячок будет исправлен, хи-хи).

URL
2010-01-03 в 19:10 

Действие второй части романа, «Ветер из далеких краев», строится на трех событиях: визите в замок Монтелу знатных кузенов дю Плесси-Бельер, посещении семейства де Сансе пастором Шарлем де Рошфором и попытке Анжелики отправиться в Америку во главе ватаги ребятишек.

Судя по прямому указанию на казнь в прошлом месяце короля Англии Карла Первого (стр. 156), действие второй части «Маркизы ангелов» начинается в феврале 1649 года. В связи с вышеописанными хронологическими тонкостями исторического процесса в романе весьма сложно определить, сколько же лет было Анжелике во время визита в Монтелу кузенов дю Плесси-Бельер. Если исходить из посылок, что в 1646 году маленькой маркизе ангелов было семь лет (стр. 41 и 47) и действие шестой главы имеет место в 1649 году, то следует признать, что Анжелике в указанной главе приблизительно десять. Однако уже в первой части романа, причем до 1648 года Анжелике было двенадцать (стр. 120 и 140). Одно можно сказать наверняка – во второй части романа, как и в третьей, нашей героини нет четырнадцати (четырнадцать ей исполнится лишь на стр. 287 и будет это в четвертой части книги).

Во второй части романа характер Анжелики приобретает новые черты и усложняется. В этих четырех главах происходит подготовка Анжелики к тому, чтобы покинуть родной замок, и даже описывается пусть и детская, но все же попытка отправиться в самостоятельное путешествие.

Анжелика стала более послушной и полюбила учебу (стр. 145). От старого Гийома она научилась немецкому языку и наедине с ним всегда говорила на его родном языке (стр. 171). Маркиза ангелов твердо решила научиться хорошо готовить, но не вследствие желания поупражняться в смирении, а для того, чтобы в случае необходимости уметь накормить своих детей (стр. 180). Очевидно, что перед глазами Анжелики был пример ее матери, которая всегда чутко относилась к своим детям (стр. 172).

В своем обычном расположении духа Анжелика была уверенной в себе и жадной до открытий (стр. 178). Ей были неведомы стыд и смущение (стр. 147) и вообще маркиза ангелов была не робкого десятка (стр. 206).

Дальнейшее развитие во второй части романа получают характеры и других уже знакомых нам персонажей. Так, о матери Анжелики мы узнаем, что она «была умной женщиной и не забыла светского воспитания, научившего ее не разевать рот от удивления перед любым, даже самым нелепым заявлением» (стр. 150).

Тетушка Пюльшери обнаружила склонность принимать все близко к сердцу (стр. 155), а тетушка Жанна – отпускать ядовитые замечания (стр. 180).

Предвестием скорого прощания Анжнлики с родным домом становится отъезд в Америку ее старшего брата Жослена, который ускорила беседа с оказавшимся в Монтелу пастором Шарлем де Рошфором, несколько лет проведшим в Вест-Индии (примечание на стр. 186).

На вид Рошфору «было уже около сорока лет, но что-то непреклонное и страстное было в его взгляде, устремленном вдаль» (стр. 182). В Виржинии он познакомился с дядей Анжелики Антуаном де Ридуэ де Сансе, который уплыл в Вест-Индию и стал гугенотом (стр. 193). Этот пастор наряду с прочими своими гугенотскими речами произносит весьма любопытные слова о туземцах Северной Америки: «Гроздья висят на деревьях в лесу, но местные жители не умеют делать вино. И это к лучшему, ведь Ною не пошло на пользу пьянство, и Господь не пожелал, чтобы в свиней превратились все люди. Остались еще непорочные племена на земле» (стр. 182). Немного далее Рошфор доходит даже до таких суждений: «Именно там я понял, что все плохое исходит от белого человека, потому что он не послушал слово Господне, а извратил его. Ибо Господь не приказывал ни убивать, ни разрушать, но любить друг друга» (стр. 183).

Слова пастора звучат на удивление складно, будто он позаимствовал их у какого-нибудь недалекого адепта «черной легенды» о Конкисте. Между тем вот весьма занятное суждение об этой легенде: «Причины распространения «черной» легенды в Латинской Америке достаточно очевидны. В начале XIX в. в испанских колониях началась Война за независимость, которая в конечном счете привела к появлению на карте Америки новых государств. Естественно, что долгую, упорную и кровопролитную войну повстанцы вели под антииспанскими лозунгами. Эта идеология очень глубоко вошла в сознание креолов (так называли себя белые жители Латинской Америки) и во многом стала определять развитие молодых культур. Кроме того, перед новорожденными американскими нациями встала насущнейшая проблема — найти и утвердить свою характерность. Ведь народ, как и отдельный человек, чувствует себя полноценным, лишь когда в полной мере осознает свое отличие от другого. В чем могли испаноамериканцы отыскать свою особость? В природном мире и в индейском культурном наследии. Где-то оно сохранилось, а где-то и вовсе нет; но его отсутствие нисколько не смущало писателей и поэтов, взывавших к своим индейским корням, к тем славным временам, когда индейцы были хозяевами своей земли. Любовь к индейскому прошлому рождает ненависть к конкистадорам, наглым захватчикам, а к этому примешиваются антииспанские чувства, выпестованные в эпоху освободительной войны.» (А. Кофман «Рыцари Нового Света», М., «ПАН ПРЕСС», 2007 г., стр. 51).

Относительно же непорочности иных племен, существующих на земле, обратимся к книге Х. Иннеса «Конкистадоры. История испанских завоеваний 15-16 веков» (М., Центрополиграф, 2002 г.) и почитаем следующие выдержки из нее:

«И все же конкистадоры (большинство из которых, должно быть, хотя бы раз присутствовало на аутодафе) не могли скрыть свой ужас, столкнувшись с другой нацией, практикующей человеческие жертвоприношения во имя религии» (стр. 22);

«Он (Кортес – К. П.) заявил, что, если испанцы примут девушек, они станут кровными братьями индейцам, а это невозможно сделать, пока девушки не станут христианками, а индейцы не прекратят человеческие жертвоприношения и не откажутся от содомского греха. На тот момент в жертву регулярно приносилось до пяти человек в день. Индейцы предлагали сердца жертв идолам и съедали их руки и ноги. Так же обычны в городах были мальчики-проститутки, одетые девочками» (стр. 90);

«Описание этих жрецов просто ужасно: «Одни носили черные одеяния, как у каноников, а другие – капюшоны поменьше, как у доминиканцев. Они носили очень длинные волосы, до пояса, а некоторые даже до щиколоток, и волосы эти были настолько спутаны и вымочены кровью, что их невозможно было бы разделить. Их уши были разрезаны во многих местах в качестве жертвы, и пахли они серой. Но они также пахли и кое-чем похуже – разлагающейся плотью». Эти жрецы не женились, но практиковали содомию» (стр. 90);

«В городе было тринадцать теокали, около каждого из них возвышалась гора черепов, и Берналь Диас оценивает их общее количество более чем в сто тысяч» (стр. 101-102);

«Более ужасающая версия рассказывает, что Ачитометль, король Кулуакана, разрешил им поселиться в Тисапане, на кишащей змеями территории, теперь являющейся районом Мехико, называемым Сан-Анжел. Он отдал им свою дочь, без сомнения ища с ними союза против соперничающих городов. Однако вместо того, чтобы отдать ее в жены своему вождю, жрецы убили ее и содрали с нее кожу. Когда же, по их приглашению, Ачитометль приехал с визитом, его повели в затемненную кумирню возжечь благовония их богу. Он разжег огонь и оказался лицом к лицу со жрецом, облаченным в снятую с его дочери кожу. Если это правда, то даже если все это было проделано исключительно с целью увести теночков в безопасные тростниковые плавни, трудно обнаружить что-либо человеческое в этих жрецах с извращенным и злобным сознанием» (стр. 129);

«Каннибализм также поначалу был для них ритуалом; отсеченные конечности жертвы передавались семье воина, захватившего этого пленника. Однако позже каннибализм превратился в привычку, настолько обыденную, что один из конкистадоров, писавший анонимно, утверждал, что индейцы «ценят человечину более высоко, чем любую другую пищу; зачастую они отправляются на войну и рискуют своими жизнями только затем, чтобы убить и съесть»» (стр. 130-131).

URL
2010-01-03 в 19:11 

Вот такие свидетельства удивительной непорочности некоторых племен дошли до нас. Более подробно об этих увлекательных вопросах см. заметку о книге Ж.-М. Г. Леклезио «Праздник заклятий».

Как бы там ни было, Жослен принял решение уплыть в Америку. При прощании с Анжеликой этот первый сын полуразорившегося барона произносит важные слова о дворянстве: «Я, увы, принадлежу к сословию, обладающему привилегиями, но бесполезному. Богатые или бедные, дворяне не имеют абсолютно никакого представления, в чем их предназначение. Посмотри на нашего отца. Он в замешательстве. Он опустился до разведения мулов, но не решается полностью использовать эту унизительную ситуацию, чтобы восстановить благодаря деньгам свой дворянский титул. В итоге он проиграет по всем статьям» (стр. 194-195). Анжелике старший брат дает такой совет:

«- Ты становишься красивой и сильной, Анжелика. Будь осторожна. Тебе тоже нужно уезжать. Или в скором времени ты окажешься в стоге сена с одним из конюхов. Или ты станешь собственностью одного из этих толстых дворянчиков, наших соседей.

И он добавил с внезапной нежностью:

- Поверь моему опыту, дорогая. Такая жизнь станет тебе отвратительна. Спасайся, беги из этих старых стен» (стр. 195).

Характер Раймона также показан в эпизоде с беседой пастора Рошфора. Второй старший брат Анжелики громко заявляет о том, что Католическая Церковь сама проведет реформу гораздо более разумную чем то, что изобразил Мартин Лютер (стр. 192). После того, как старый барон выгоняет пастора из замка, именно Раймон первым предлагает тому свою комнату для ночлега несмотря на разницу в религиозных взглядах (стр. 193).

Во второй части Анжелика теряет свою лучшую подругу – ведьма Мелюзина погибла от рук крестьян, отправившихся на поиски своих детей, которых Анжелика подговорила пуститься в путешествие до Америки (стр. 218). До своей гибели Мелюзина успела рассказать своей ученице о любви:

«Сквозь завесу душистого пара Анжелике чудилось, что подруга смотрит на нее строго и печально. Новый страх пришел на смену бурлившим в ее душе гневу и злобе.

- А что я должна сделать, чтобы заслужить любовь? – спросила она.

Мелюзина развеселилась и тихо засмеялась.

- Любовь - это наука, - прошептала она.

Анжелике казалось, что ее наивные вопросы вызывают у колдуньи жалость.

- Надо просто БЫТЬ ЖИВЫМ! ЖИТЬ и все. Жизнь – это тоже наука.

- Разве я живу? – грустно спросила Анжелика.

- О, да! Ты куда живее всех, кого я видела в этом лесу» (стр. 175).

Иногда Анжелике казалось, что «эта женщина, живущая в подземной пещере, вовсе не человек, а ангел, который всегда готов прийти на помощь в любой беде» (стр. 176).

Друзья Анжелики, Валентин и Николя, почти незаметны на страницах второй части романа. В неудавшемся путешествии по стопам дяди Антуана и Жослена маркизу ангелов сопровождал Николя, однако в пути он повел себя безынициативно и безропотно согласился повернуть назад при первом же затруднении.

Во второй части романа появляется новый сверстник Анжелики, отношение маркизы ангелов к которому становится более сложным, чем чувство детской дружбы к Валентину и Николя. Это ее кузен Филипп дю Плесси-Бельер, сын хозяина замка, управляющим которого являлся Молин.
«Никогда раньше она не видела такого красивого мальчика.

Волосы, шелковая бахрома которых обрамляла лоб, сверкали золотом, и рядом с ними ее собственные кудри казались темными. Черты его лица были совершенны. Костюм из тонкого серого сукна, с кружевами и голубыми лентами очень шел к розовой коже. Его можно было бы принять за девушку, если бы не жестокий взгляд, в котором не было ничего женского» (стр. 158-159). «Анжелика отметила, с каким презрением юный кузен оглядывал темную обшарпанную гостиную. Голубые глаза Филиппа дю Плесси были светлыми, словно сталь, и такими же холодными» (стр. 148).

Описания внешности кузена Филиппа, в особенности его недобрых холодных глаз напомнили мне о приеме скандинавских скальдов, упомянутом в книге М. Семеновой «Я расскажу тебе о викингах»: в описании внешности малоположительного персонажа обычно указывалась какая-либо черта, не вселявшая симпатии к герою. В случае с кузеном Филиппом такой чертой выступает жестокий взгляд его холодных голубых глаз.

На первый взгляд кажется, что Анжелике Филипп не внушил ничего, кроме ненависти. Уже в первые минуты знакомства она «не могла оторвать от него глаз, мучаясь от желания расцарапать ногтями его лицо» (стр. 149). После короткой стычки с ним девочка «слышала только гулкие удары собственного сердца. Какое-то незнакомое чувство и смесь стыда и отчаяния душили ее горло. «Я ненавижу его, - думала она, и однажды я отомщу. Он будет стоять на коленях и просить у меня прощения»» (стр. 170). Даже своей закадычной подруге Анжелика призналась лишь в неприязни к кузену:

«- Не плачь, моя маленькая фея, не плачь! Ты слишком молода, чтобы тратить жизнь на любовную тоску!

- Но я его не люблю, - запротестовала Анжелика. – Напротив, я его ненавижу!» (стр. 173).

И хотя напрямую в «Маркизе ангелов» о влюбленности Анжелики в своего кузена не сказано ни слова, мне все же сдается, что влюбленность эта имела место.

Завершается вторая часть романа обещанием, данным Анжеликой своему отцу в том, что она впредь будет вести себя более благоразумно. «Она знала, что проходящие дни – словно бурный водный поток, который увлекает за собой людей, принуждая выполнять установленные им правила, и что она сама должна плыть по течению, как делают это ее родители для того, чтобы выжить» (стр. 228).

События третьей части романа, именуемой «Боги Олимпа», проходит под знаком того, что совсем скоро старшим детям барона де Сансе предстоит покинуть семейное гнездо и отправиться учиться. Уже на первой странице мы узнаем, что Анжелику, Ортанс и Мадлон ожидало обучение в монастыре урсулинок, а Раймона и Гонтрана – у отцов иезуитов (стр. 231).

Действие третьей части «Маркизы ангелов» разворачивается преимущественно на территории замка дю Плесси-Бельер. Анжелика проявила недюжинные смелость, находчивость и хитрость, отважно дав отпор смеющимся над ее невзрачным платьем гостям замка, похитив ларец с ядом и вынудив принца Конде предоставить ее отцу необходимые для успешных торговых операций таможенные права. Даже кузен Филипп, которого Анжелика встретила во второй раз в жизни, почувствовал к ней если не симпатию, то уж по крайней мере любопытство: «У Анжелики так неистово билось сердце, что ей казалось, кузен Филипп, сидящий рядом, должен был слышать его удары. Она посмотрела в его сторону и была удивлена, что с загадочным выражением, застывшим в голубых холодных глазах, Филипп смотрит на нее» (стр. 262).

Во время посещения замка дю Плесси-Бельер Анжелика становится свидетелем любовной сцены между принцем Конде и герцогиней де Бофор. «Увиденное потрясло Анжелику и одновременно очаровало. Словно за то, что она так часто рассматривала картину, изображавшую Олимп, любуясь ее свежестью и выразительным величием, для нее – маленькой деревенской девочки, уже многое понимавшей, - наконец открылась вся красота этой сцены, значение которой она вдруг поняла. «Так вот она какая, любовь», - сказала себе Анжелика, и по ее телу пробежала дрожь испуга и удовольствия» (стр. 247).

Следующие пять лет жизни Анжелики, проведенные в монастыре урсулинок в Пуатье, городе церквей и монастырей (стр. 274), описаны в четвертой части романа, «Под сенью собора Нотр-Дам-ла-Гранд». За эти годы и в королевстве, и в семье Анжелики многое изменилось.

Благодаря спонтанному вмешательству Анжелики в планы принца Конде юный король Людовик Четырнадцатый, его брат, мать, а также кардинал Мазарини не погибли от яда (стр. 276). Вскоре у стен Парижа в кровопролитной битве сошлись две армии – принца Конде, стоявшего во главе Фронды принцев, и Тюренна, возглавлявшего армию короля. В результате вмешательства артиллерии мадемуазель де Монпансье, дочери Гастона Орлеанского, дяди короля, армия Фронды сумела войти в Париж (стр. 286).

Однако прошло немного времени, и король Людовик Четырнадцатый вернулся в Париж. «Единственным, кто продолжал бунтовать, был принц Конде. Стоя во главе испанских войск, он продолжал свою кампанию против французской армии и Тюренна на протяжении еще нескольких лет. Однако Фронда закончилась. Отныне Мазарини считался великим победителем в жестокой гражданской войне» (стр. 300-301).

URL
2010-01-03 в 19:12 

Мадлон, учившаяся вместе с Анжеликой, умерла во время эпидемии чумы (стр. 284). Для маркизы ангелов, верившей в то, что «ничто не могло разрушить ту стену, которую возвел замок Монтелу вокруг детей де Сансе» (стр. 279), это стало первым серьезным потрясением на пути прощания с детством.

Ортанс вышла замуж за дальнего родственника де Сансе, которому отец купил чин королевского прокурора в Париже (стр. 298). Накануне семнадцатилетия Анжелики умерла ее мать. «Девушка долго молилась в часовне, однако не проронила ни слезинки» (стр. 301).

Раймон отказался от наследства в пользу младших братьев и постригся в монахи (стр. 303). Гонтран «не желал ни вступать в армию, ни получать образование. Вместо этого он отправился в Париж учиться, вот только чему – никто в точности не знал. Оставалось только ждать, пока Дени достигнет тринадцатилетнего возраста, чтобы вернуть роду де Сансе воинскую славу, согласно обычаю знатных семей» (стр. 303-304).

Незримый поединок за обладание девственностью маркизы ангелов с новой силой разгорается в четвертой части романа. Первым мужчиной Анжелики едва не стал Анри де Рогье, паж на службе короля (стр. 289). В описании его костюма автор романа допускает забавную ошибку, связанную все с той же дамой, именуемой Хронология: коротенькие, похожие на тыкву штаны пажа названы неотъемлемой частью моды шестнадцатого века (стр. 288), тогда как действие романа происходит в веке семнадцатом.

Первой плотской близости Анжелики тогда помешал знаменитый отец Венсан де Поль, о котором рассказывал маркиз дю Плесси во время своего визита в Монтелу (стр. 167):

« - Овечки мои, - сказал господин Венсан, - малые дети нашего Милостивого Господа, вы хотели вкусить еще несозревший плод любви. Поэтому набили оскомину, а сердца ваши наполнились грустью. Так дайте же созреть на солнце жизни тому, чему нужно время, чтобы раскрыться. Нельзя шутить с любовью, иначе ее можно никогда не найти. Нет более страшного наказания за нетерпеливость и слабость, чем быть навечно обреченными вкушать лишь плоды горечи – плоды, лишенные настоящего вкуса и запаха!

Каждый из вас должен заниматься своим делом. Ты, мальчик, вернись к своей службе, которую должен добросовестно выполнять. Ты, девочка, вернись к своим монахиням и своей работе. И не забывайте молиться Богу каждое утро. Господь всем нам отец» (стр. 296).

Кратковременное возвращение Анжелики в Монтелу обусловлено предстоящим событием, которое должно будет окончательно разлучить маркизу ангелов с родным краем. Речь, конечно, о предстоящей свадьбе с графом Жоффреем де Пейраком, богатейшим человеком Лангедока. Данная свадьба, скорее напоминавшая сделку, была чрезвычайно выгодна и для самого жениха, и для Молина, и для отца Анжелики. Из уст барона де Сансе звучали лишь восторженные характеристики в адрес будущего зятя, что и понятно – отец Анжелики прекрасно знал, сколько темных слухов сопровождало имя графа де Пейрака, и старался рассказывать о нем только хорошее: «Поговаривают, что у него разнообразные интересы. Кроме этого, он великий ученый, он сам сделал чертеж этой паровой машины» (стр. 316).

Возвращение в Монтелу не принесло Анжелике былой радости. «Для нее все здесь стало чужим, бессмысленным, вялым, хоть слуги сновали то тут, то там, выполняя поручения» (стр. 306). Невесту графа де Пейрака «не покидало чувство того, что ее словно бросили одну и она заблудилась» (стр. 317). Именно на ностальгии по детским ощущениям попробовал играть Николя, стараясь добиться благосклонности Анжелики (другой друг ее детства, Валентин, появится лишь на свадебном пиру, чтобы подарить новоиспеченной графине корзину булочек – стр. 356-357):

«Девушку переполняли эмоции, и на глазах вдруг выступили слезы, ибо от этого жеста веяло ее детством, чарующим миром Монтелу с прогулками по лесу, опьяняющим ароматом боярышника, прохладой, веющей от каналов, по которым Валентин катал ее на лодке, ручьями, где они ловили раков. Без сомнения, Монтелу, где сладковатое, таинственное дыхание болот смешивается с резким ароматом окутанного тайной леса, не походило ни на одно другое место на земле…

- Помнишь, как мы тебя называли, - прошептал Николя, - Маркиза Ангелов…» (стр. 335).

«Еще никогда Анжелика не ощущала влечение мужчины, еще никогда так ясно не осознавала, какое желание будит ее красота» (стр. 338). И все же она нашла в себе силы отказать Николя в близости в тот день. Девушка сказала ему, что выйдет замуж за графа де Пейрака. Зловещая тень Великого Лангедокского Хромого немедленно выросла перед ней:

« - Николя, скажи мне, ты знаешь его?

Он поднял на нее глаза, и она увидела в них злую иронию:

- Да… я видел его… Он много раз приезжал сюда. Этот мужчина так уродлив, что девушки разбегаются, когда он проезжает на своем черном коне. Он хромой, как дьявол, и такой же злой. Говорят, в своем замке в Тулузе он завлекает женщин любовными напитками и странными песнями. И те, которых он заманивает, исчезают навсегда либо сходят с ума. О, у вас будет прекрасный супруг, мадемуазель де Сансе!» (стр. 340-341).

Еще более жуткие черты приобретает фигура графа де Пейрака в устах Фантины Лозье: он оказывается не только алхимиком, повязанным с самим дьяволом, но чудовищным развратником, а также убийцей своих предыдущих жен, которых у него, однако, никогда не было (стр. 353-355).

И вот, когда чувство отчуждения становится невыносимым, Анжелика прямо на свадебном пиру, где ее супруга представляет его друг маркиз д'Андижос, решила отдаться Николя. Однако благодаря склонности тети Жанны шпионить за всеми старый Гийом сорвал любовную сцену между маркизой ангелов и ее старым другом. Лютцен отказался говорить с Анжеликой, Монтелу окончательно отверг ее, и ей осталось лишь уехать к своему хромому супругу (стр. 365).

В общем и целом книжка мне понравилась, как можно догадаться. Из явных недочетов огорчают разве что вышеописанные нелады с хронологией.

В завершении следует сказать о языке романа и о фигуре автора в нем.
Язык книги в основном лаконичен, прост и именно потому хорош. Впрочем, иногда автор явно злоупотребляет короткими предложениями и даже абзацами. Это хорошо видно из следующих двух абзацев:

«Мелюзина, колдунья.

Она была госпожой господского леса» (стр. 60).

Восклицательные знаки в речи от автора тоже неуместны – скажем, вот тут: «Свои седые волосы Мелюзина перехватывала лентой, а иногда украшала цветами, и Анжелика находила, что это очень красиво!» (стр. 61). В следующем примере мы снова видим излишний восклицательный знак, а еще наблюдаем непонятно зачем вставленные в текст от автора кавычки: «Она только что провела «своих» людей через болота. Долгие часы за ней по пятам следовало это жалкое сборище. Теперь она уже не ребенок!» (стр. 75).

Несколько раз в тексте можно заметить практически незримое присутствие автора. Так, на странице 58 автор прямо обращается к читателю: «Вы бы не нашли здесь ни единой прогалины вплоть до севера Гатина и Вандейского бокажа…». Такую же картину видим на странице 274: «На небе не было ни облачка, мягкое небо касалось крыш Пуатье, можно было подумать, что вы находитесь на Юге…». Страницей ранее автор обозначает свое присутствие, назвав Анжелику и ее родственников «нашими путниками».

Надеюсь, «Клуб семейного досуга» продолжит выпускать романы об Анжелике прежними темпами.

URL
2010-01-03 в 22:18 

Князь!А разве вы не читали "АМА" в первоначальной редакции?

2010-01-04 в 00:03 

А разве вы не читали "АМА" в первоначальной редакции?

Я читал некий перевод, датированный концом 80-х годов 20 века и изданный в Казахской ССР. Кто поручится, что это был полный перевод первоначальной редакции, хи-хи?

URL
2010-01-04 в 00:34 

Никто, наверное. :)
Но я права и ли у меня склероз, что как минимум мест общения с ведьмой в первоначальном варианте не было?
Анжелика только вспоминает о ведьме уже потом в более поздние времена жизни. И еще ведьма ведь травила плод от изналисования солдатами Людовика... А тут вы пишите, что она умерла?

2010-01-04 в 21:34 

Но я права и ли у меня склероз, что как минимум мест общения с ведьмой в первоначальном варианте не было?
Вы правы, или у меня тоже склероз, хи-хи.

еще ведьма ведь травила плод от изналисования солдатами Людовика...
А я вот не помню, звали ли травившую плод ведьму Мелюзиной...

А тут вы пишите, что она умерла?
Отвечаю Вам, умерла, хи-хи.

URL
2010-01-20 в 23:59 

Заметка о романе А. Переса-Реверте "Гусар"

Инте-инте-интерес
Выходи на букву с.
Детская присказка

Сочинение хотелось бы начать словами Лермонтова, но, к сожалению, я их забыл. Это не я такой постмодернист (недоверчивый профессор Ворд подчеркивает это слово), это один мой одноклассник так однажды написал свое школьное сочинение. Мне оно отчего-то вспомнилось, вот я и решил его тут привести. Иногда ведь бывает нелишним немного усложнить структуру своего текста за счет выгодных заимствований.

Вообще же начать хотелось бы с рассуждения о том, что главное в книгах. Однако единственное, что я могу сказать по данному поводу, это то, что главное для меня в той или иной книжке это чтобы ее было интересно читать. Такое начало, конечно, весьма самоуверенно, хи-хи.

Начну-ка я с вопроса. Может ли быть интересной книга, конец которой известен читателю заранее? Стараясь в подобных вопросах быть субъективным, отвечать я буду на него применительно к себе.

Уф, вроде, начал. Счет в партии «Габриэль Беттередж – Князь Процент» 3-3.

Отвечая на поставленный вопрос, придется подумать и над понятием «интересная книга». Для упрощения задачи остановлюсь на том, что это книга, которую интересно читать. Читать же текст интересно бывает, на мой взгляд, в двух случаях (не исключено их пересечения на кругах Эйлера): когда текст попросту увлекает и когда я сам его написал бы так, как это сделал автор (с теми или иными маленькими расхождениями – остановлюсь на таком условном добавлении).

Скажем, роман АБС «Отель «У погибшего альпиниста»» мне было настолько увлекательно читать, что длинные пролеты в метро и остановки поезда в тоннеле стали меня неимоверно радовать. Однако писать свой роман таким языком я бы не стал. Таким образом, читать эту книжку мне было очень интересно (в первом смысле), но язык ее я считаю плохим.

С примерами, иллюстрирующими второй случай, приходится сложнее. Помню, в раннем детстве, когда я еще только начинал самостоятельно читать книжки (было мне лет пять с хвостиком), моя заботливая мама принесла мне из библиотеки несколько томиков, и среди них была некая очень увлекательная книжица в черной обложке про приключения двух какие-то мальчиков (но не Тома Сойера и Гека Финна, хи-хи). Я прямо-таки зачитывался ей, но в том возрасте, конечно, не придал этому большого значения. Вскоре после прочтения мама отнесла книжку назад в библиотеку, и больше я ее никогда не видел и даже не знаю, кто ее автор и как она называется. Сейчас-то я понимаю, что это, пожалуй, и есть моя любимая книга, так что, наверное, я бы написал ее такими же словами, какими она была написана – но только если бы мне было пять с хвостиком лет, хи-хи.

Другие примеры что-то не лезут в голову – скорее всего потому, что их нет. Данное обстоятельство само по себе суть сильный стимул к творчеству, хи-хи.

Итак, может ли быть интересной книга, конец которой заранее известен читателю? Конечно, может. Во-первых, в том случае, когда читателю перечитывает понравившийся ему текст (не перебарщивайте – помните: тот, кто прочитывает «Мастера и Маргариту» семь раз подряд, сходит с ума. Или не семь, а шестьсот шестьдесят шесть – но тогда уж наверняка сходит). Так, я каждую зиму перечитываю сагу о Геральте и Цири А. Сапковского (меня увлекают данные романы, но таким языком я бы их не написал).

Во-вторых, читателю, открывшему книгу впервые, но догадавшемуся, чем она закончится, еще до того, как он добрался до финала, может быть любопытно читать ее потому, что в тексте занятно описаны все те обстоятельства, которые привели к такому финалу.

Сюжет роман А. Переса-Реверте «Гусар» незамысловат, а развитие его не дает усомнится в том, какой именно будет его концовка. Читателю даны: во-первых, еще не нюхавший пороху девятнадцатилетний (А. Перес-Реверте «Гусар», М., «Эксмо», 2005, стр. 62) подпоручик армии Наполеона Первого Фредерик Глюнтц, родившийся в 1789 году, в год взятия Бастилии (там же, стр. 40), в детстве начитавшийся о суровых храмовниках (стр. 63) и мечтающий о возвышенных приключениях на полях битвы (стр. 64); во-вторых, встречающиеся в тексте предвестия того, что скоро Фредерик испытает нечто такое, что приблизит его сознание к сознанию ветерана, на которого он обратил внимание перед битвой: «Старый солдат был совершенно спокоен, сдержан в движениях, он взирал на нетерпеливую молодежь с отстраненностью человека, который отлично знает наперед, что будет дальше. Казалось, гусар совершенно не радовался новой встрече со славой; он куда больше походил на опытного наемника, для которого рисковать собственной шкурой – ремесло не лучше и не хуже всех остальных…Фредерик сравнил ленивое спокойствие ветерана с южной горячностью и невыносимой болтливостью Филиппо, с беззаветной решимостью, но не вполне оправданной верой де Бурмона. И с тревогой подумал, что, возможно, из них троих один только старый гусар и прав» (стр. 160-161).

Короче говоря, читая книгу, несложно догадаться, что восторженный и очарованный Фредерик рано или поздно столкнется с таким вот противоположным ему образом, после чего совсем уж легко предположить, что в концовке романа ему и самому предстоит стать таковым. Литература, конечно, не математика, но можно представить, что с самого начала нам дана цифра «2», при этом книжка написана неторопливо и невелика по объему, из чего следует, что в концовке будет всего лишь цифра «4»; а чтобы получить цифру «4» необходимо цифру «2» умножить на цифру «2». Нам дан восторженный мальчишка, мечтающий о ратных подвигах, и мы догадываемся о том, что в финале восторга у него не останется, так что очевидно одно: в битве, которая приближается с каждой страницей романа, Глюнтца щедро потреплют. Прочитав первую главу, можно догадаться, как будет развиваться сюжет и чем все дело кончится.

Чтение «Гусара» напомнило мне по ощущениям прослушивание песни Scorpions «Life's like a river» - после первого куплета припев отсутствует, и ты все ждешь, когда же голос Майне великолепно пропоет «Life's like a river in the morning! Life's like a sea without end!” Потанцуем об архитектуре, хи-хи.

Поначалу Фредерик боится лишь погибнуть, ничего не совершив, не обагрив своей сабли кровью врага, не узнав, каково это – «скакать под императорским орлом навстречу меткой пуле или честному клинку» (стр. 47). Проезжая в строю по потонувшей во мраке деревне, Фредерик испытывает иной страх, покамест просто физически вызванный крайне неуютным местом: «И подпоручику Фредерику Глюнтцу из Страсбурга, несмотря на то, что его окружали товарищи, вдруг стало неуютно и страшно» (стр. 72).

Вскоре Фредерик признается товарищам, что представлял войну иначе – как битвы по правилам, а не как изобилующую нападениями из-за угла и варварскими жестокостями партизанскую войну, которую ведут против французской армии испанцы (стр. 85). Немного времени спустя Фредерик впервые видит уродливые трупы солдат и задумывается над тем, сколь ужасно лицо войны: «Вот как это на самом деле. Грязь и кровь, удивление, застывшее в мертвых глазах, ограбленные трупы и враги, убивающие из-за угла. Война бесславная и грязная» (стр. 96). «Глядя на валявшихся в грязи мертвецов, Фредерик чувствовал такое одиночество, такую мучительную тоску, что в горле сами собой зародились рыдания» (стр. 97).

После этого Фредерик, не колеблясь, говорит товарищам, что ни за что не стал бы обчищать труп и лучше умрет с голоду, чем возьмет что-то у убитого солдата (стр. 104-105). Казалось бы, юноша делает верный вывод, а слова его исполнены благородства; однако в действительности ему еще покамест просто невдомек, что мертвому телу совершенно все равно, заберут у него сумку с провизией и флягу коньяка или же оставят. Не стоит забывать старую армейскую мудрость, согласно которой погибая от взрыва ядерной бомбы, солдат превращается в радиоактивную пыль и продолжает уничтожать противника. Сдается мне, что если солдат погиб, но за счет его тела можно еще спасти других, следует немедленно использовать его тело для этой цели; в случае успеха предприятия следует поставить свечку за упокой его души и поживать дальше.

URL
2010-01-20 в 23:59 

Еще до сражения Фредерик, видя, что пехоте передвижения даются куда тяжелее, чем кавалерии, размышляет о том, что мир и французская армия устроены несправедливы (стр. 125). Вскоре, еще до первого и, вероятно, последнего большого боя в своей жизни он задумается о том, что на командирах лежит огромная ответственность за солдат (стр. 156-157) и все они на войне пешки (стр. 158), но это никак не повлияет на его судьбу – мир в очередной раз дал провести себя красивыми словами и возвышенными будто бы устремлениями, за которыми стояла одна только война, являющая собой лишь «грязь, дерьмо и кровь» (стр. 218). Весь в грязи, измученный, с выбитыми зубами и смертельно напуганный, Фредерик, ни капли не задумываясь, забирает кусок сала из сумки убитого солдата, найденного им в лесу (стр. 206), а мысли его коренным образом отличаются от той патетической бравады, на которую он был так горазд прежде: «Дерьмо ваша слава, дерьмо ваш эскадрон. Дерьмо ваш орел, за который погиб де Бурмон и который, должно быть, стал трофеем испанских улан. Проклята будь ваша слава, все ваши знамена и вопли «да здравствует Император!»» (стр. 204).

Ради такого припева стоило слушать предшествовавшие ему куплеты.

Однако текст романа, к сожалению, далек от идеального. Несколько раз в тексте встречаются предложения из одного слова – скажем, «Слава» (стр. 125) или «Война» (стр. 169) – этот второй пример так и вовсе представляет собой целый абзац. Предложения из одного слова в авторской речи это, за очень редкими, думается, исключениями, скверно.

Местами текст романа кажется незавершенным – как еще, например, можно охарактеризовать впечатления от чересчур путаного и невнятного абзаца про полковника Летака (стр. 18-19), или от таких вот перлов: «Все четверо – точнее трое, не считая онемевшего Фредерика, - отошли в сторону…» (стр. 27), «Седовласый ротмистр с густыми соломенными усами напоминал повидавшего немало сражений ветерана, каким он и был на самом деле» (стр. 57). Ротмистр этот, помимо прочего, даже отдавая приказы, никогда не повышал голос (стр. 57), что, право же, вызывает у меня большое сомнение.

Подчас случаются в романе и необъяснимые арифметические фокусы. Так, на странице 90 Фредерик выбирает семерых солдат, которые должны будут последовать за ним в деревню. Однако совсем скоро мы обнаруживаем, что один вояка куда-то подевался: «Гусар ехал за ним, ворча сквозь зубы. Остальные пятеро старались держаться у стен, ослабив поводья и держа наготове карабины» (стр. 91-92).

Впрочем, где убыло, там и прибыло: на странице 69 подпоручик Глюнтц командует двенадцатью солдатами, а вот на странице 144 приказывает целому батальону. Право же, занятные вещи творятся на испанской земле.

Завершить сочинение хотелось бы словами Байрона, но я их забыл. Ну что же, завершу небольшой задачкой. Попробуйте найти в тексте романа отца Лоренцо Куарта, дона Хайме Астарлоа и капитана Алатристе, а также портрет милостивого блудника.

URL
2010-01-26 в 12:08 

Заметка о романе А. Геласимова "Степные боги".

Одна моя знакомая, посмотрев «Бесславных ублюдков», авторитетно заявила, что Тарантино гений.

Вы, кстати, заметили, что слово «талант» в быту опошлено настолько, что словосочетания «молодой писатель» и «талантливый писатель» зачастую используются как синонимичные?

Еще порой разные книжки называют гениальными. Частенько можно услышать, что такой-то великий русский писатель написал там-то свой гениальный роман.

Есть еще парочка тяжеловесных словечек такого рода – эти предназначены для того, чтобы впечатлить совсем уж непробиваемого слушателя. Согласитесь, слова «гениальнейший роман» прямо-таки давят своей убедительностью, а такой пассаж, как «величайший писатель», сразу настраивает на благоговейный лад.

Как говаривал персонаж одного фильма, «у меня диплом уриста, я оченно хорошо учился». Я слышал что-то про просвещение и про то, что люди порой нуждаются в том, чтобы кто-то сказал нечто разумное, так что я сейчас скажу разумное, а Вы, если Вам понравится, постарайтесь запомнить мои слова и руководствоваться ими.

Если Вам очень понравился фильм и Вас распирает, не надо говорить, что режиссер гений. Идите остыньте, выпейте кваску, а если все равно не отпустит, просто скажите, что фильм Вам понравился.

Запомните, что слово «талант» не синоним слова «молодость».

Не называйте книжки гениальными. Гениальными бывают люди, а не книжки. Однако не судите о ком-то постороннем как о гении – просто остыньте и выпейте квасу. Чужую гениальность распознать невозможно, а предпринимать к тому усилия не только бесполезно, но и кощунственно.

Фраза же «Краткость – сестра таланта» имеет такую же ценность, как фраза «Небо бывает ясным». Ценность некатегоричных суждений, как правило, весьма невелика.

Не могу сказать, что роман «Степные боги» хорош, но кое-что в нем мне понравилось: во-первых, он сравнительно небольшой по объему (А. Геласимов «Степные боги», М., «Эксмо»), а в большинстве случаев в моих глазах это плюс романа; во-вторых, некоторые сцены на несколько мгновений возвратили мне ощущение детства; в-третьих, написан он хоть и безыскусным, но не тошнотворным языком, почти без лишних грубостей и интимных подробностей. В целом книжка оставила по себе неплохое впечатление. Когда берешь в руки книгу, не следует ожидать, что она тебе понравится, и тогда она вдруг может слегка удивить, хи-хи.

Впечатление от многих книг портят их финалы. Концовка ведь является условностью, равно как начало текста и его заглавие (насчет заглавия хорошо написано в книге «Заметки на полях «Имени розы»», хотя, как ни парадоксально, сами эти заметки суть книга совершенно излишняя, как бы в ней ни оправдывалось ее написание). Заканчивать текст лучше всего спокойно, без бешеной скачки и уж точно без подведения итогов. Лучше всего, на мой взгляд, вообще написать что-нибудь в том духе, что вот, мол, герой устал от своих свершений, постелил себе кроватку и лег вкушать сон – главное не описывать все это так хитроумно, что читатель заимеет основания выискивать в этой сцене некий тайный смысл: человек просто лег спать и никаких подтекстов.

«Степные боги», к сожалению, заканчиваются эпилогом, в котором раскрываются дальнейшие судьбы некоторых персонажей. Такие вот эпилоги являют собой плоды эгоизма и себялюбия, ибо лишают читателя возможности не выходя за рамки канона самостоятельно додумать судьбы персонажей книги после окончания описанных в ней событий так, как ему этого хочется. В случае с концовкой «Степных богов» эпилог, возможно, призван хоть как-то книжку закончить, поскольку последняя глава кончается ничем. Однако и сам эпилог завершается скверной фразой «Вот так все встало на свои места» (указанное издание, стр. 300), хотя вовсе непонятно, что до этого было не на своем месте. Вдобавок ко всему в эпилоге описано гораздо больше судьбоносных событий, чем в пятнадцати предшествующих ему главах.

Впрочем, невразумительная концовка меня не особо огорчила, поскольку я был к ней готов. Прочитав ровно две трети страниц неторопливо развивающегося, но довольно увлекательного романа, я понял, что никакие степные боги такими темпами не появятся даже в самом конце книжки и что в ней, по большому счету, вообще ничего не произойдет. Как выяснилось, я был почти прав – почти, так как не знал, что у романа будет такой емкий эпилог, где произойдет столько событий.

Название романа напомнило мне принцип придания заглавия роману «Короли и капуста» - в «Степных богах» есть много чего, однако напрочь отсутствуют эти самые степные боги При этом автор «Королей и капусты», вероятно, шутил, а вот чем руководствовался автор «Степных богов», я не знаю.

Язык книги демонстрирует верность очень простого, на мой взгляд, правила: не надо писать книгу таким языком, каким читатель, которому она понравится, будет описывать ее своему приятелю. Для примера обратимся к роману «Час Презрения» (А. Сапковский «Час Презрения», М., «аст», 2006) и прочитаем следующий весьма живенький отрывок: «Один из эльфов крикнул, на лицо Кагыра брызнула кровь. Другой скоя'таэль покачнулся, закружился и упал на колени, обеими руками хватаясь за рассеченный живот. Остальные отскочили, рассыпались по дворику, сверкая мечами.

На них напало белоголовое чудовище. Прыгнуло со стены. С высоты, с которой невозможно было спрыгнуть, не сломав ног. Невозможно было опуститься мягко, завертеться в неуловимом глазами пируэте и за долю секунды убить. Но белоголовое чудовище совершило это. И начало убивать» (указанное издание, стр. 1042). Итак, понятно, что момент весьма патетический, и Геральт лихо рубит целый выводок эльфов, что, несомненно, вызывает читательский восторг. Однако описано все это таким языком, будто автор просто переписал тот набросок, который он сделал в своей записной книжке, придумав этот момент; и ничего хорошего в этом нет.

Вот еще пример злоупотребления такого рода: «Волкодав уже не казался похожим на смерть. Он БЫЛ смертью. Он убивал всех, кого мог коснуться мечом, ножом, локтем, ногой. Они не успевали ни достать его, ни оборониться. Они сами были справными воинами, но венн двигался так, что не мог уследить глаз. И убивал. Убивал» (М. Семенова «Волкодав», М., «аст», 2002, стр. 479).

Короткие предложения и даже состоящие из нескольких слов абзацы – настоящий бич «Степных богов»: без подобного рода искусственного упрощения языка книжка была бы намного лучше, однако мы, увы, вынуждены читать такие вот абзацы, не говоря уж о предложениях:

«А кого волнуют ее дурацкие козы?» (стр. 14);

«И вообще с будущим» (стр. 33);

« И он хлопнул Петьку по плечу» (стр. 108);

«Не очень понимая, что с ним происходит вообще» (там же);

«То есть думая о ведре» (стр. 112);

«Сто девяносто тысяч фрицев за ночь работы – неплохо для одного пацана с гвоздем на сеновале?» (стр. 128).

Имеются в тексте и некоторые фактические неточности (если это обусловленные авторским замыслом сознательные отступления от реальности, то я не уловил самой сути этого замысла). Так, военнопленный японец Хиротаро, не имея на то разрешения удивительно вольно разгуливает по окрестностям, а однажды и вовсе возвращается в лагерь далеко за полночь (стр. 117) – учитывая, где и когда происходит действие романа, все эти ночные прогулки выглядят не особенно правдоподобно. На странице 125 описывается, как Петька зажмурился под столом, а затем подробно рассказывается, как он наблюдал за происходящим в комнате. Наконец, ошибка вкралась не только в авторский текст, но и в воспоминания Хиротаро – на странице 101 он пишет, что покушение на путешествовавшего по Японии цесаревича Николая Александровича имело место в июне 1891 года, тогда как в действительности оно состоялось 11 мая (29 апреля по старому стилю).

Все же радующих глаз эпизодов в книжке немного больше. Хорошо описан момент, когда Петька «вдруг услышал сердце волчонка, стучавшее ему прямо в указательный палец» (стр. 18). После слов «они вдвоем с Петькой немного поискали Гитлера у реки» (стр. 97) я на мгновение ощутил себя ребенком – так непосредственно сказано об этом увлекательном занятии мальчишек того времени. Описание ощущений Петьки, когда поезд с матросами уезжает раньше, чем он принес им ведро, заставляет вспомнить ощущения, возникающие от пробуждения от хорошего сна: «Еще только подбегая к составу с угольными вагонами, он понял, что опоздал» (стр. 116). Выразительно передана картина беснования Масахиро и реакции на это окружающих: «Все, кто был на поле, включая неожиданно подошедшего скульптора, молча смотрели на него и щурились от яркого весеннего солнца» (стр. 147).

Меня порадовало, что Хиротаро спасает Петьку от повешения не при помощи каких-нибудь избитых в такой ситуации приемов национальной борьбы, а попросту рассмешив мучителей мальчика и приковав их внимание к себе (стр. 186). Еще мне понравились сравнение лиц двух японцев и Луны с тремя комами снега, составляющими снежную бабу (стр. 198), и рассуждения Петьки о справедливости и несправедливости (стр. 204-206).

Второй год подряд премия «Национальный бестселлер» присуждается не какому-нибудь тошнотворному тексту, написанному ужасным языком (как, например, «Букер»-2008 или «Большая книга»-2008), а среднему по своему уровню роману, который вполне можно прочитать на досуге и даже местами получить от него удовольствие. Что ж, нужно будет почитать лучший роман 2010 года по версии «Нацбеста» и еще какую-нибудь книгу с надписью «Андрей Геласимов» на обложке.

Должен признаться, что я устал от своих свершений на сегодня, а потому, заметив напоследок, что бабка Дарья из «Степных богов» весьма напоминает бабушку из «Похороните меня за плинтусом», отправлюсь стелить постель и вкушать сон.

URL
2010-02-18 в 01:22 

Вкушать сон - это самое полезное после трудов праведных. А после просвещения публики современными "гениальными творениями" - вдвойне :gigi:
Хотя "да", насчет вашего определения гениальности творений. Почти платоновская идея. Это я тут сеДни с родителем рассуждала о смысле слов и первичности бытия... Хи! :) При написании коМПУтерных программ. :vict:

2010-02-21 в 12:59 

Заметка о романе А. Голон «Тулузская свадьба»

Скверный обычай навешивать ярлыки на литературные произведения или их авторов не может быть оправдан ускорившимся темпом жизни и нехваткой времени для того, чтобы тщательно ознакомиться с книгой. Как это часто бывает, дело в данном случае в элементарной лени, в неумении самостоятельно читать литературу и нежелании учиться делать свои, а не подсмотренные у кого-то выводы.

Общаясь с людьми ленивыми, доверчивыми, глупыми, но, на беду свою, активными, можно узнать много нового. Так, один мой знакомый долго втолковывал мне про некоего православного писателя по имени Н. Блохин. Из его восторженного лепета я не вполне понял значение словосочетания «православный писатель» (ценность этой характеристики примерно такая же, как у фраз «католический теннисист» или «неверующий производитель канцелярской продукции»), однако, будучи человеком добрым и жалостливым, согласился прочитать книжку Блохина «Глубь-трясина».

Высказав моему знакомому свое негативное мнение о книжке, я наткнулся на волну критики, которая сводилась к тому, что Блохин-де сильно пострадал в своей жизни за веру, а потому его следует уважать и ценить его книги. К пострадавшему за свои убеждения человеку, безусловно, следует относиться должным образом, однако, будь он хоть новомучеником, книги у него могут быть весьма посредственные, и в этом нет ровным счетом ничего страшного – просто каждому следует заниматься своим делом.

С точки зрения искусства не бывает православных писателей и католических романов. Если бы люди, говорящие о литературе, усвоили эту нехитрую истину, определенность в терминах в области литературы стала бы несколько более полной.

«Маркиза ангелов» не роман взросления, а «Тулузская свадьба» не любовный роман, поскольку это попросту клише. Это просто два романа; в первом одним из мотивов является взросление, а во втором – зарождающееся и развивающееся чувство любви. Как говорится в предисловии к «Портрету Дориана Грея», вот и все.

Итак, в 1656 году (кажется, тут есть некий хронологический фокус, поскольку мне смутно помнится, что в заметке о первом романе серии я так мудрено рассчитал время, что свадьба графа де Пейрака и Анжелики имела место в другом году) Анжелика покидает Монтелу и отправляется к своему страшному хромому супругу, который вдобавок ко всему получил ее нетронутой (А. Голон «Тулузская свадьба», Издательство «Клуб семейного досуга», 2009, стр. 26). Расставание с родным краем видится Анжелике именно как потеря (то же издание, стр. 28). На протяжении первой части романа, именуемой «Проданная невеста», образы Монтелу и детства будут неоднократно давать о себе знать.

Поселившись в доме своего супруга, Анжелика «привыкла по утрам бродить узкими грабовыми аллеями… Словно стоя на пороге бескрайнего леса, Анжелика еще очень долго не решалась войти туда и возвращалась к дому» (стр. 88) – эти прогулки возвращают читателя к образу леса на родине героини. Рассказы же каталонца (стр. 75) Беранжера де Майорка, одного из гостей ее мужа, напоминали Анжелике книги, которые в Монтелу покупали у сезонных торговцев (стр. 91).

Система персонажей, появляющихся как первой, так и последующих трех частей романа, подталкивает к выводу о том, что основными действующими лицами книги являются молодожены де Пейрак. Иных персонажей, играющих более-менее важные роли в романе, можно пересчитать по пальцам двух рук: это уже знакомые нам по первой книге д'Андижос, Марго и Клеман Тоннель, а также появившиеся впервые ученый Фабрицио Контарини (стр. 98), архиепископ Тулузский (стр. 50), его племянник шевалье де Жермонтаз (стр. 225), монах Беше (стр. 225) и безмолвный Куасси-Ба (стр. 124).

Несомненный минус экранизации «Анжелики» Бернара Бордери в том, что Жоффрей де Пейрак в исполнении Робера Оссейна получился чересчур привлекательным внешне. Между тем в книге физические недостатки Пейрака, действительно, способны вызвать отвращение: лицо его именно что изуродовано, а походка вызывает у Анжелики ужас. В фильме же мы, хоть и наблюдаем испуганное лицо Мишель Мерсье, замечаем вместе с тем и красавца Оссейна, которому сделали роскошные сексуальные шрамы и который научился загадочно хромать. Завоевание сердца красивой девушки человеком с по-настоящему отталкивающей внешностью воспринимается как нечто более удивительное, чем то же действие, производимое Роббером Оссейном.

У Жоффрея, конечно, есть и внешние достоинства. Уже во время свадебного пира Анжелика догадывается, что он не носит парик, а роскошные волосы у него на голове – его собственные, и отмечает, что у него белоснежные зубы (стр. 54). В будущем Анжелика признается себе, что у него самые красивые волосы на свете (стр. 145), ну а покамест до этого еще есть несколько десятков страниц, граф насмешливо уверяет Анжелику, что рано или поздно она сама придет к нему за любовью (стр. 63). У Жоффрея еще и восхитительный голос, ведь именно его называют Золотым голосом королевства (стр. 42, 57), хотя его юная супруга узнает об этом далеко не сразу. А еще граф, как никто другой, способен дать указания горничным о том, как должна быть одета его жена: «Анжелика изумлялась точности его замечаний, его стремлению к изысканности» (стр. 95).

Именно в своем новом доме Анжелика осознает, что окружающие считают ее красивой (стр. 72). Очень скоро она понимает также, что ее супруг, несмотря на изуродованное лицо и хромую ногу, привлекает, прямо-таки притягивает женщин (стр. 83), причем женщины ищут его общества не ради денег, а благодаря его галантности, жизнерадостности, утонченности (стр. 86) и образованности (Жоффрей учился в университете Монпелье (стр. 98), знает двенадцать языков (стр. 149), много путешествовал, был даже в Китае (стр. 277) и является крупным ученым). Впрочем, Анжелика далеко не сразу поверила в то, что страшный граф никого не принуждает к общению с ним, и поначалу даже простое прикосновение его рук внушало ей тревогу (стр. 85). Как бы там ни было, со временем новоявленная графиня де Пейрак привыкла и к своему супругу, и к новому окружению; более того, «постепенно очарование этой певучей жизни захватило ее» (стр. 87).

Позиция Жоффрея как ученого становится понятна из разговора с Фабрицио Контарини, который оказался подслушанным Анжеликой. Говоря о власти Церкви, он заявляет: «Теперь вы понимаете, почему я не хочу описывать ничего ни из моих научных исследований, ни из моих личных убеждений» (стр. 106). Фабрицио на это отвечает не менее интересной фразой, в которой заложен горький парадокс: «Именно в Авиньон надо идти, чтобы упиваться зрелищем этой ужасной религии римлян, которая одновременно и терзает нас, и восхищает нашу душу. Религии, которой я останусь верен навсегда» (стр. 107).

Именно в тот день, слушая беседу Жоффрея с его близким и старым другом (стр. 109), Анжелика впервые чувствует если не необходимость позаботиться о муже, то хотя бы понимание и немного сочувствия: она догадалась, что, забрасывая ноги на край стола, граф наверняка попросту бережет больную ногу и позволяет ей побыть в более удобном состоянии, а не желает оскорбить собеседника (стр. 108). В этот день она даже не смогла выслушать до конца слова, которые Жоффрей сказал своему другу о юной жене (стр. 110). Симпатия, очевидно, уже пустила корни в сердце новоиспеченной графини де Пейрак.

URL
2010-02-21 в 13:00 

Во второй части романа («Загадочный дворец») Жоффрей более широко говорит о своих взглядах. В разговоре с архиепископом звучит очень важный мотив – некоторые занятия вполне могут совершенно не соотноситься с религией, и в этом не стоит усматривать плюсы или минусы. Граф де Пейрак, представая в этой беседе в первую очередь как ученый, просто и бесхитростно дает понять, что, когда он действует в данной ипостаси, вопросы религии его не волнуют:

«- Ваш рассказ многое объясняет. Меня больше не удивляет ваша симпатия к протестантам.

- Я не испытываю симпатии к протестантам.

- Хорошо, скажем иначе: ваша антипатия к католикам.

- Я не испытываю антипатии к католикам. Я, сударь, человек прошлого и плохо уживаюсь с нашим нетерпимым временем» (стр. 151).

Вместе с тем Жоффрей не отрицает, что Церковь во все века несла гораздо больше пользы, чем зла: «Я утверждаю, что на протяжении веков Церковь хранила и собирала культурное наследие мира. Но сегодня она застыла в схоластике. Наука отдана во власть фанатикам, которые отрицают очевидные факты лишь потому, что не могут им найти теологического обоснования, а ведь факты эти объясняются только естественными законами» (стр. 279).

Устами Жоффрея в романе озвучена мысль разумная и цельная: каждый должен заниматься своим делом. Писатель как человек может быть верующим или атеистом, но принадлежность его к, скажем, Русской Православной Церкви, не делает верной формулировку «православный писатель»; таковой субъект является православным христианином и писателем, и никак иначе.

В той же беседе граф высказывает суровую отповедь алхимии и открещивается от любого к ней отношения (стр. 152). Именно после этого визита прелата Анжелика в первый раз дает мужу поцеловать себя (стр. 162), а вскоре случается романтичный эпизод встречи Анжелики с Золотым голосом королевства (глава 8). Однако еще до этого Анжелика испытывает жгучее желание посоветовать своему мужу быть осторожным в разговоре с архиепископом (стр. 146). Если в начале второй части Анжелика развлекается тем, что представляет «светловолосого и улыбающегося дворянина, уходящего на войну, которому она подарила бы свой шарф» (стр. 123), то совсем немного времени спустя она ревнует Жоффрея к науке, названной им целью его жизни (стр. 154), признает, что его голос, «отделенный от лица своего незримого хозяина, обладал пленительным очарованием» (стр. 165) и видит в его профиле совершенство и чистоту линий (стр. 166).

Небольшой объем романа не должен вводить в заблуждение относительно периода времени, в течение которого граф де Пейрак завоевывал сердце своей супруги: поженились они летом 1656 года, тогда как в начале второй части романа, еще до первого их поцелуя, уже стояла зима (стр. 126). Жоффрей как истинный ученый сумел выдержать необходимый срок, чтобы дать юной Анжелике разобраться в своих чувствах, зародившихся и окрепших в Отеле Веселой Науки. Любопытно отметить, что Мелюзина, подруга и наставница маркизы ангелов из первого романа серии, учила Анжелику, что любовь это наука (А. Голон «Анжелика. Маркиза ангелов», Издательство «Клуб семейного досуга», 2008 г., стр. 175).

Третья часть «Тулузской свадьбы» «Путь к любви» являет нам окончательное падение крепости под названием «Анжелика» под натиском умного и любящего полководца Жоффрея де Пейрака. Появление мужа после отлучки вызывает у Анжелики восторг (стр. 205), и уже во время беседы графа с монахом Беше у нее щемит сердце от чувств к своему супругу (стр. 236). Наконец, перед Судом любви она признается себе в том, что любит Жоффрея (стр. 248). После поединка с племянником архиепископа шевалье де Жермонтазом граф де Пейрак наконец-то получает свою награду – Анжелика делит с ним брачное ложе.

Между тем из Монтелу приходят невеселые вести: Николя исчез из Пуату после свадьбы Анжелики (стр. 238), а старый Гийом умер, так и не помирившись с маркизой ангелов (стр. 275).

Четвертая часть романа, «Маленький замок в Беарне», посвящена приятному событию в жизни молодой четы де Пейрак: в начале зимы 1658 года, то есть спустя приблизительно полтора года со дня свадьбы, Анжелика обнаруживает, что носит под сердцем дитя (стр. 305). Жоффрей увозит супругу в тихий укромный замок в Беарне, где и появляется на свет их первенец Флоримон (стр. 312). Анжелика приняла решение лично кормить сына молоком (стр. 322), в связи с чем вспоминается ее внутренний монолог из первого романа, где она рассуждает о своем будущем ребенке: «Когда у меня будет ребенок, я ни за что не позволю ему умереть вдали от меня. Я буду любить его! Ах, как я буду любить его! Я буду качать его на руках целыми днями, не отпуская от себя!» (А. Голон «Анжелика. Маркиза ангелов», Издательство «Клуб семейного досуга», 2008 г., стр. 302). Картинами счастливого семейного досуга роман и завершается.

Меня очень огорчил язык повествования. Вдобавок к предложениям в один абзац, восклицательным знакам в авторском тексте, многоточиям добавились еще слова, целиком написанные заглавными буквами, что совсем уж навевает тоску по хорошему литературному языку. Пожалуй, если третий том саги окажется написан столь же скверно, я еще задумаюсь, читать ли четвертый.

URL
2010-02-21 в 21:40 

Хм... Так стоит или нет читать Тулузскую свадьбу? :gigi:
А то "«Тулузская свадьба» не любовный роман", "Меня очень огорчил язык повествования"

Кстати, в старом варианте совсем не помню слов целиком написанных заглавными буквами

2010-02-21 в 22:33 

Марина_ Почитайте, хуже не будет, хи-хи. Некоторые эпизоды очень доставляют.

URL
2010-02-21 в 23:52 

Князь!
Пока не буду. Итак почти наизусть помню ГЫ

2010-04-10 в 10:18 

Заметка о романе В. Ж. д'Эстена "Принцесса и президент"

Недавно я был в кино и смотрел фильм «Помни меня». После просмотра моя дорогая спутница высказала мнение, что негоже в сценарии художественного фильма эксплуатировать события 11 сентября 2001 года. Такое мнение я встретил затем и на просторах сети. Многие зрители писали в том духе, что, мол, авторы фильма не имели права помещать своего персонажа в одну из башен-близнецов, ну и так далее, со всеми вытекающими.

Думаю, искусство это та счастливая область, где никто никому ничего не должен, где ничего не нельзя и все можно. Ну а коли так, то опустим тяжкие околоморальные раздумья о том, допустимо ли писать и публиковать роман о любви французского президента и английской принцессы, в котором ко всему прочему гибнут королева-мать и наследный принц. Перейдем лучше к самому тексту романа – единственному, что важно в любом романе.

Роман написан весьма непритязательным и простым языком. Иногда стиль повествования становится вовсе уж незамысловатым: «Поезд покачивался так равномерно, что мне даже стало казаться, что он стоит на месте, а нормандские пейзажи сами пролетают мимо. Словно фильм в окне вагона» (Валерии Жискар д'Эстен «Принцесса и Президент», М., «Рипол Классик», 2010, стр. 49); Пока я приводил себя в порядок, у меня вдруг возникла сумасшедшая идея. Она была безумной, но в то же время необычайно привлекательной. И в чем-то даже очень разумной. Это поможет нам многое изменить… Я обязательно поговорю об этом с Патрицией» (там же, стр. 215).

В последнем примере наблюдается также печальная несогласованность времен в рамках одного абзаца – явление, увы, не единичное на страницах романа: «Этим утром я должен был покинуть госпиталь Валь-де Грас. Я наконец сменил больничную пижаму на «президентский» костюм (зачем тут кавычки, ум не приложу – К. %), который мой камердинер Герберт привез из Елисейского дворца. Я чувствую слабость в ногах, с трудом натягиваю носки» (стр. 200).

Некоторые фразы в тексте звучат довольно неловко – как, например, словосочетание «так смутился» в следующем предложении: «Я подошел к прислуживавшему мне дворецкому, чтобы поблагодарить его, но он так смутился и начал судорожно снимать белые перчатки» (стр. 33). «Проект о запрещении на использование детского труда» меня тоже не порадовал – это смахивает на «отсутствие наличия» и тому подобные идиотизмы.

Как это часто бывает, автор не сумел удержаться от использования в собственной речи таких неуместных там, на мой взгляд, знаков, как восклицательный и вопросительный знаки, а также многоточие: «Понимал, что мое стремление получить еще одно доказательство по меньшей мере глупо. Это было крайне неосторожно!» (стр. 52-53); «Я решился ответить ей и так же, еле заметно, прижался к ней. Что она чувствовала в этот момент?» (стр. 34); «Я понимал, что большая часть разговора проходит мимо меня, я не разбираю и половины произнесенных слов и чувствую только одно – присутствие Патриции. Она здесь, рядом со мной…» (стр. 50).

Жак-Анри Ламбертье, главный герой романа, меня развлек. Именно таких персонажей и хочется видеть в качестве президентов и других высших чиновников, являющихся героями художественных произведений. Ламбертье и за модой следит (стр. 13), и переизбрания добивается (стр. 15), и книжку про Микеланджело решает написать (стр. 16), и книжку эту пишет (стр. 323), ну и, конечно, влюбляется в принцессу Кардифскую, добивается взаимности и в конечном итоге вступает с ней в брак, попутно соблазняя симпатичного врача (а номер страницы я Вам не скажу, ищите самое интересное сами, хи-хи). В общем, президент в этом романе прямо-таки всемогущ и не боится реализации своих желаний.

Доставляют удовольствие и редкие отсылки к произведениям искусства, встречающиеся в речи Ламбертье. Президент обращается к «Красному и черному» (стр. 29) и «О любви» (стр. 127), «Пунцовому занавесу» (стр. 51), цитирует Бальзака (стр. 40), вспоминает живопись Клода Моне (стр. 54) и Венеру Милосскую (стр. 286).

Напоследок развлеку Вас анекдотом. В семье Клинтонов умирает любимый попугай, и дворецкий идет покупать нового питомца.

- Мне нравится вот эта птичка! – говорит он продавцу и указывает на какаду.

- Прекрасно, сэр, но этот какаду долго жил в публичном доме и привык крепко выражаться…

Кое-как сладили, и попугай оказался в гостиной Клинтонов. Заходит дочь президента. Попугай:

- Слишком мала, не нарваться бы на статью…

Входит супруга президента. Попугай:

- Стара, ой, стара…

Входит президент. Попугай:

- О, Билл, привет!

Впрочем, в тексте «Принцессы и Президента» попугаев нет, как нет и капусты, а посему некому будет в самый интригующий и пикантный момент крикнуть «Вырвите мне язык, я должен это видеть!».

URL
2010-05-02 в 16:20 

Заметка о романе «Торговец пушками»

«Представьте себе существо более быстрое, чем шипокрыл, более злобное, чем рогатый дьявол, более упорное, чем когтистый ястреб, – и перечню этому нет конца».

Согласитесь, варианты и ассоциации возникают разные. Примечательно, что для того, чтобы угадать, о ком говорил Язон, полезно знать, что такое шипокрыл. К счастью, сообразительный Керк предположил, что речь идет о человеке, и оказался прав.

Таким образом, герои «Мира смерти» достигли определенности в терминах, о которой еще Платон говорил в восторженных тонах (не помню, где именно он об этом говорил, так что уж придется Вам поверить мне на слово, хи-хи).

Многие суждения в области искусства являются лишенными такой терминологической определенности, и приводит это к тому, что в подавляющем большинстве случаев ценность таких суждений значительно уменьшается. Довольно неопределенным в обществе является и понятие «писатель». С одной стороны, писателями называют всех, кто пишет книжки; с другой же, стоит политику или актеру написать художественное произведение, про него непременно говорят, что он, мол, не писатель, а посему не стоит судить его опус строго.

Думаю, в целях достижения этой самой определенности в терминах допустимо писателями называть людей, имеющих соответствующее литературное образование – окончивших кафедру литературного мастерства Литературного института имени Горького, например, или иные подобные заведения. Человек же, написавший художественное произведение, но не являющийся по профессии писателем, может именоваться просто автором текста. При этом я не вижу каких-либо оснований делать скидки в требованиях к качеству текстов авторов, не являющихся писателями. Художественный текст есть художественный текст, а личность автора, в том числе и его образование, вообще не имеет значения.

Посему отнесемся к роману «Торговец пушками» как к художественному тексту, оставив в стороне личность его автора.

Роман написан простым и небрежным языком, которым я не стал бы писать подобное произведение. Здесь и уйма коротких абзацев и предложений, восклицательных и вопросительных знаков в авторской речи, и проскальзывающие чересчур крепкие выражения, и общий разговорный язык – все то, что меня обычно не радует в художественной прозе.

Краткое содержание значительной части романа оглашается устами главного героя, когда до конца остается менее ста страниц: «В меня стреляли, меня избивали, сбрасывали с мотоцикла, сажали в тюрьму, мне лгали, угрожали, со мной трахались, меня сравнивали с грязью, меня заставляли стрелять в посторонних людей. Много месяцев я рисковал жизнью, а через несколько часов снова отправлюсь рисковать» (Хью Лори «Торговец пушками», М., «Phantom Press», 2010, стр. 422).

В романе много смешных шуток – это, пожалуй, его главное достоинство. В качестве примера приведу такую:

«О'Нил произнес всего четыре слова: «Заговор с целью убийства».

Для меня было бы правильнее с недоверием вскрикнуть: «Убийства?!» Наверное, очень небольшая группа населения с явными психическими отклонениями заинтересовалась бы предлогом «с»» (там же, стр. 51).

Меткие житейские наблюдения являются вторым несомненным плюсом романа; особенно ценен в них все тот же юмор: «Было еще только половина шестого, но пивные уже вовсю стонали от нашествия юнцов в деловых костюмах, с нелепыми усишками и их болтовни о том, куда катится мир» (стр. 79); «Их дочки недовольно таращились в пол, глубоко погруженные в свой неистовый подростковый ад» (стр. 346-347).

Интересных рассуждений в книге довольно много: о том, что, в действительности, никто никого хорошо не знает (стр. 81), о деньгах (стр. 154), об автомобильных пробках (стр. 223), о беде и смерти (стр. 270-271), о том, что страх пугает (стр. 329).

Диалог Томаса Лэнга – так зовут главного героя – с Ронни напоминает аналогичную беседу в фильме «Чего хотят женщины»:

« - Томас, могу я тебя кое о чем спросить?

- Конечно.

- Ты голубой?» (стр. 273).

Разница лишь в том, что героя Мэла Гибсона звали Ник и он на подобный вопрос ответил утвердительно.

Моральные дилеммы в романе на уровне, хи-хи. Герой решает их наилучшим из имевшихся в его арсенале способов, как я полагаю.

Еще меня порадовало то, что Сара не оказалась на поверку женой Вульфа, поскольку я ожидал от этой парочки фокуса с переодеваниями подобно тому, что был явлен читателям в «Собаке Баскервилей». Благотворно сказалась на моей памяти история с покушением на голландского политика на горнолыжном курорте – по своей атмосфере она имеет сходство с фильмом А. Хичкока «Человек, который слишком много знал». Богатая же фраза «Выпьем за мои грехи» (стр. 259) и дальнейшая судьба произнесшего ее персонажа заставили вспомнить славную истину, согласно которой у савана нет карманов, а у гроба нет прицепов.

URL
2010-07-17 в 09:57 

Заметка о романе "Беглец"

Представьте себе такую историю: живет на свете автор и пишет, что придет в голову. Придет ему в голову написать поэму, он и пишет поэму; хочется написать рассказ – пишет рассказ; вздумалось попробовать силы в написании романа – корпит над романом. Если же ему взбрело в голову написать произведение в форме дневника, то он так его и пишет. Это последнее весьма скверно, на мой взгляд.

Поскольку общеобязательных правил написания текстов не существует, постольку каждый автор волен сам устанавливать для себя таковые. Например, он может решить не использовать в авторской речи восклицательные знаки, не начинать книги со слов «Отгорел закат, и полная луна облила лес зеленоватым призрачным серебром» или семьдесят седьмую и сто одиннадцатую страницы любой своей книги заполнять сверху донизу большими буквами «ы» без пробелов и без всякой связи с предыдущим повествованием.

Предположим, что некий автор устал от собственных правил, или замысел в отношении конкретного произведения таков, что соблюсти свои правила автору будет сложно. А уж если он не имеет привычки писать книжки от первого лица, то вполне может в такой ситуации принять обдуманное и взвешенное решение: написать книгу, большую часть которой составят дневниковые записи персонажа. Разумеется, при этом лучше всего где-нибудь в начале книжки написать пару страниц про то, как герой проснулся рано утром и обнаружил, что в окно к нему залетела куропатка цвета хаки, снесла яйцо квадратной формы и тут же превратилась в кучку пепла, а из яйца вылупились дневниковые записи прапрапрадедушки героя, который не преминул присвоить себе чужие лавры и издал эти записки (вот эта фраза особенно набила оскомину, хи-хи).

Итак, с моей точки зрения, произведение в такой форме, как дневник, имеет много шансов стать холостым выстрелом, пустоцветом. Замысел автора должен быть оправданно сложным, чтобы обращение к такой форме выглядело хоть сколько-нибудь обоснованным. А о замысле автора стоит судить лишь самому автору. Посему же мне остается добавить, что я вряд ли выбрал бы форму дневника для романа, фоном и лейтмотивом которого являются события в России 1917 года.

Автор романа «Беглец» («Книга года»-2009 в номинации «Проза») поступил иначе – он написал книжку, большую часть которой составляют записи банковского служащего среднего возраста конца 1916-первой половины 1917 годов, довольно хорошо стилизованные под язык того времени (впрочем, при наличии хоть каких-то способностей к подражанию это не так уж и сложно – осилить залпом «Окаянные дни» и еще пару подобных книжек, и вперед, хи-хи).

Займемся же обобщением и систематизацией наших познаний, ну и пофантазируем немного. Что практически наверняка будет делать женатый среднего возраста герой среднестатистической книги, действие которой происходит на фоне какого-нибудь глобального общественного катаклизма? Во-первых, он будет страдать от этого катаклизма, что весьма просто поддается описанию. Во-вторых, в условиях этого катаклизма он будет обуреваем кризисом среднего возраста. В-третьих, он всенепременно примет участие в каком-нибудь историческом эпизоде вопреки учебникам истории. Ну и в-четвертых, он изменит жене – это уж априори.

Вот Вам нехитрый списочек того, чем должен заниматься центральный персонаж средней книжки про революцию/развал СССР/Великую депрессию, etc. Мелочь, в которой и обитает дьявол, заключается в том, что книжка с подобными временем и местом действия, в которой не будет чего-то из четырех указанных компонентов, вернее всего хуже, а не лучше подобных книжек среднего уровня. Все это очень условно, конечно.

Итак, взглянем, чем же занимается господин Л-в на протяжении этого небольшого, что почти всегда достоинство, романа.

Разумеется, он страдает от всего происходящего. Увы, г-н Л-в не такой человек, чтобы месяцами рисовать кувшинки, когда кругом творится что-то неприятное. Лучше он будет просто истерить и спиваться. Рассуждения его о происходящем, конечно, исполнены скорби и смертельной тоски, однако подчас вызывают отвращение. Чего стоит фраза «В газетах одни только кровь, смерть и подлость» (Александр Кабаков «Беглец», М., «АСТ», 2009, стр. 19), весьма противно смахивающая на расхожую фразу Государя Николая Александровича.

Безусловно, страдая от революции, г-н Л-в проявляет удивительную прозорливость и угадывает обстоятельства, вовсе не очевидные для его современников, но хорошо известные современникам его автора. Вот, например, как он рассуждает о продовольственном кризисе: «Это странно и наводит вот на какую мысль: а не есть ли продовольственные трудности в Петрограде и Москве такие же следствия измены и немецкого влияния, как взрывы в разных местах и глупости в военном командовании?” (там же, стр. 63).

На известие об отречении Императора от престола герой реагирует так, что создается впечатление, будто подобные слова мы уже много раз читали где-то в других книжках, слышали с экранов и даже по радио, хи-хи: «Вчера во Пскове Государь отказался от трона и передал его Вел. Кн. Михаилу Александровичу.

Словно кошмарный сон видишь.

Господи, помилуй нас, грешных» (стр. 88).

Рассуждение о роли упадка религиозного чувства в гибели Российской Империи любопытно, но, конечно, тоже не ново: «Потому что таких, как я, с усталыми душами, живущих не по заповедям и не в неведении заповедей, а в пренебрежении ими, в прощении, данном себе за все грехи сразу и наперед, - таких стало много и становится все больше. И это мы все губим» (стр. 94).

Слова о декадансе – как в жизни, так и в искусстве – не лишены интереса, но оставляют ощущение незавершенности, будто автор дневника подошел в своих раздумьях к самой сути ответа на вопрос, как именно декаданс повлиял на падение всего и вся, но затем вдруг задумался о чем-то другом и по-настоящему интересную мысль так и не закончил.

URL
2010-07-17 в 09:57 

Второй пункт программы – пресловутый кризис среднего возраста, который обрушивается на г-на Л-ва. В связи с этим несчастьем герой предается печальным размышлениям и подводит неутешительные итоги. Довольно много он размышляет о своем браке: «Женитьба моя была бы странной для любого другого человека, но для меня – самой что ни есть натурально связанной с моим обычаем жить вообще. Женился я как будто и по любви, причем по любви и нежной, и страстной, поглотившей меня на годы, привязавшей меня к этой женщине крепко… А в то же время и как будто по обязанности» (стр. 29).

Печальная, но сдержанная констатация отчуждения сына также указывает на КСВ: «И после каждого его, а особенно своего письма чувствую, как он делается все больше чужим человеком. Был ближайшим, а теперь будто еле знакомый» (стр. 135).

Впрочем, иные персонажи, даже пребывая в среднем возрасте, в своих рассуждениях подчас остаются невероятно инфантильными и пошлыми. Такое впечатление у меня всегда оставляют люди, заявляющие о том, что они, дескать, циники и не видят в этом ничего плохого. В большинстве своем подобные заявления без всякой потребности со стороны внешнего мира делают юные особы (иногда даже женского пола; таких приятно заставлять плакать). Если же о своем цинизме и гигантских плюсах, им влекомых, говорит взрослый человек, надобно его остерегаться, мой Вам совет. Он наверняка окажется слюнтяем; кроме того, у него можно подозревать разные нехорошие болезни.

«От цинизма никому никакого вреда нет, напротив, цинизм есть оборотная сторона ума и терпимости, ее, то есть терпимости, теория. Как же не быть циником, если признавать греховность человеческую естественной» (стр. 140).

* О ужас, друзья мои, в последние времена мы живем. Профессор Word отрекся от веры и подчеркивает слово «греховность» красной волнистой линией. Впрочем, этот старый маразматик и свое имя так подчеркивает, так простим же ему, но на костре все равно сожжем*

Так вот, если Вам попадаются подобные рассуждения о цинизме, знайте, что автор их попросту не наговорился в школе на уроках литературы, а все потому, что очень стеснялся и краснел под взорами девочек, думающих не о нем, а о чем-нибудь более приятном – например, о мороженом.

В-третьих, г-н Л-в, как и полагается по законам жанра, принимает участие в настоящем историческом событии. В каком бы Вы думали? Ну конечно же, он покушается на Ленина, чего уж мелочиться, и конечно же, он бредит при этом возмездием за убиенного Государя.

Разумеется, без измены жене тоже не обошлось, хи-хи. На это даже надежды почти не было.

Признаюсь, книжка мне все-таки довольно понравилась. Она небольшая, в ней есть трогательные моменты и пара занятных рассуждений на отвлеченные темы. В самом начале дневник г-на Л-ва называется текстом, что кажется мне очень хорошим введением.

Вместе с тем, главный недостаток «Беглеца», на мой взгляд, заключается в том, каким образом персонаж романа, являющийся автором предисловия и послесловия, преподнес этот дневник читателям. Вот что написано в предисловии: «Пытаться опубликовать эти записи пока не собираюсь, а там видно будет… Сюжет их (ни в каких других дневниках, сколько я их, опубликованных, читал, сюжета не было, какой же сюжет в последовательно описанной жизни), так вот, сюжет мне кажется очень, как сказал бы сам автор, поучительным – особенно прозрачные умолчания в тексте» (стр. 14).

В послесловии данный персонаж зачем-то берется объяснять читателям эти самые умолчания, которые, и правда, настолько прозрачны, что ни в каких объяснениях не нуждаются. Равно как и сам дневник не нуждается в предисловии и послесловии столь объемных (без второго можно смело обойтись и вовсе).

Я думаю, что автору следует знакомить со своим произведением читателей лишь при условии, что он уверен в том, что лучше ему данное произведение уже не написать. Автору вполне может быть убежден в том, что такое его произведение, написанное максимально хорошо, исходя из его способностей, представляется ему лучшим в данном жанре из всех, что сам он читал. Он даже может честно в этом признаться, и я не увижу в этом признании ничего, заслуживающего осуждения или даже иронии.

Однако автор, скрывающийся от читателя за спинами целых двух героев – повествователей от первого лица и говорящий устами одного из них о невероятной исключительности текста, написанного вторым, выглядит довольно нелепо и неловко.

Нужно будет почитать «Книгу года» в номинации «Проза» за 2010 год. В последние два года книги-лауреаты этой премии вполне читабельны. Ну и хотя бы одну книжку с надписью «Александр Кабаков» на обложке я, пожалуй, тоже прочту.

URL
2010-07-20 в 21:08 

Какие забавные книжки вы, однако, читаете :D

2010-07-21 в 23:01 

Марина_
Да, я таков, хи-хи.

URL
2010-12-11 в 13:04 

Заметка о романе В. Набокова "Машенька"

Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать;
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.

Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею, -
вот-вот сейчас пальнет в меня! –
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.

Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.

Но, сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
И весь в черемухе овраг!

В. Набоков «Расстрел»

Один мой хороший знакомый, личность в духовном плане развившаяся до пугающих близких глубин, однако сохранившая скорбную привычку говорить с горячностью новообращенного адвентиста седьмого дня, на днях печально констатировал, что я, доживший до своих немалых лет, все еще увлекаюсь романами. Слово «роман» он произнес с презрением и горечью.

Я поинтересовался, имеет ли он ввиду художественную литературу вообще или же огорчение вызывают у него лишь те случаи, когда я читаю художественные произведения, относящиеся к жанру романа. Ничтоже сумняшеся, мой духовно развитой собеседник избрал второй вариант ответа.

Дело в том, дорогие друзья, что этот человек (ко всем прочим своим несомненным достоинствам лицо с двумя высшими образованиями) всерьез полагает, что романы называются романами потому, что основной темой в них является любовная.

Этот же человек некогда рассказывал мне, что его поразило своей красотой какое-то стихотворение Тараса Шевченко, посвященное Деве Марии, однако затем он вчитался в него поглубже и пришел к выводу, что книгу Шевченко надобно сжечь. Признаюсь честно, меня вовсе не задевают подобные заявления, ибо двигателем их, вне всякого сомнения, является бессилие (не обязательно половое), однако мне бы очень не хотелось жить в обществе, где является реальным принудительное сожжение книг, отчего-то не понравившихся власть придержащим или еще кому.

Посему, друзья, если Вам когда-нибудь встретится подобный персонаж, не доставляйте ему удовольствие, не вступайте с ним в дискуссию относительно Шевченко/Пушкина/Дэвида Линча или, может быть, группы “KISS” (ибо коллектив сей, как я недавно прочитал в статье одного, вероятно, тяжко больного ПГМ товарища, мало того, что суть панк-группа, так еще и являет собой редкостный сатанинский ВИА страшных дьяволопоклонников).

Если Вам дают линованную бумагу, пишите поперек, и да продлит Господь дни Рэя Бредбери.

Люди обожают рассуждать о материях, в которых они практически ничего не понимают. Скажем, добрая половина мужского населения России (и не только России, полагаю) являются носителями совершенно уникального знания. Лишь из-за происков злых сил да чиновничьего беспредела знание это является невостребованным. Что же это за знание, спросите Вы, и я Вам отвечу. Эти тридцать или сорок миллионов мужчин знают, как надо тренировать футбольную сборную. И если бы любого из них назначили главным тренером, он бы легко прошел квалификацию к ближайшему крупному турниру, а затем, хоть и с усилиями, но привел бы наших парней к званию чемпионов мира или Европы. Перед этим он, естественно, допил бы пиво. И, само собой, в день знакомства довел бы до оргазма Джессику Альбу (или кто там из актрис нынче еще не успела достичь сорокеза и ежедневно вызывает отделение тонн слюны по всему миру) одним мизинцем (и этим же мизинцем заделал бы ей ребенка).

В значительно меньшей мере, но все же частенько люди обожают судачить о литературе. Здесь я должен сделать оговорку, что сам я профессиональным литератором не являюсь, поскольку не имею соответствующего высшего образования, а потому выступаю лишь в качестве автора текстов да читателя, чье высказанное мнение по поводу той или иной книжки является сугубо личным и профанским. В обществе существуют надлежащим образом обученные люди (писатели и литературные критики), которые дескать, должны разбираться в литературе, и чье мнение вполне может претендовать на авторитетность. И хотя ценность литературного образования в моих глазах примерно столь же высока, как ценность диплома специалиста по выпрямлению гвоздей, извлеченных из разнообразных предметов, в которые данные гвозди были забиты во второй или третий разы в своей жизни, я все же хотел бы подчеркнуть, по примеру персонажа старого доброго фильма, что на все есть специалисты, вот они пусть и делают свое дело. Как говорил Филипп Филиппович Преображенский, я за разделение труда.

Сфера же, в которой нет и не может быть авторитетов, это одаренность того или иного человека. Вот нам говорят «талантливый писатель» или «гениальный композитор», но я ума не приложу, что скрывается за этими пошлыми фразами. Если постараться выстроить некую систему, то можно выделить три степени одаренности: высокие способности к чему-либо, талант и гений. В чем разница между этими степенями, в какие единицах они измеряются (киловаттах, метрах, тиражах книг или музыкальных альбомов и т.д.), и, наконец, в чем ценность выделения самих этих категорий, мне непонятно. Посему мне представляется вовсе уж абсурдным пыжиться и заявлять, что вот тот писатель является талантливым, а вот этот так и вовсе гениальным, но до конца не раскрывшим свой редкостный дар (о, ужас).

Людям, изрекающим подобное, я искренне могу посоветовать хорошенечко разбежаться и треснуться головой о бетонную стену. Голова подобных субъектов это кость, и она «болеть не может» (с), но такое решительное действие может охладить их пыл. Если же и это не поможет, то им остается лишь читать Библию до скончания дней своих, ибо это единственное мне известное оставшееся на такой случай лекарство.

Безусловно, высокопарные и пугающие нервных юношей и девушек с повышенной чувствительностью рассуждения о том, что после написания поэмы «Двенадцать» поэтический дар был взят у Блока назад, а гений и злодейство несовместимы, звучат довольно эффектно. Однако куда эффективнее было бы прекратить, наконец, обсуждать столь претенциозную и убого написанную кучу скверно рифмованных словесных отбросов, какой, на мой вкус, является означенная поэма, и порассуждать о возможности совместимости математических способностей уровня выше среднего и наличия волосяного покрова на больших пальцах ног.

Посему, милый читатель, если Вам некогда заявят какую-нибудь чушь вроде «В.В. Набоков не чувствовал Россию», «В.В. Набоков закопал свой талант в землю», «В.В. Набоков обязан был живо реагировать на происходящие вокруг него страшные общественные катаклизмы» и прочее, у Вас есть два умных выхода. Если Вы читали большую часть романов, подписанных «В.В. Набоков», Вы можете деловито поинтересоваться у собеседника, а кто же такой этот В.В. Набоков и не увел ли он у Вашего собеседника жену или любимого попугая. В том же случае, если Вы читали меньше половины романов, подписанных «В.В. Набоков», то издайте какой-нибудь громкий физиологический звук (лучше всего, конечно, чихнуть).

Внимание: если Вы вообще не читали романов, подписанных «В.В. Набоков», то закройте вкладку с этой заметкой и ступайте почитайте какую-нибудь книгу (например, Библию, но можете и Набокова. Однако лучше все-таки Библию).

Ну а мы с оставшейся в аудитории парой-тройкой человек тем временем обсудим роман «Машенька».

URL
2010-12-11 в 13:05 

Вы заметили, как искусно в романе противопоставлены Алферов и Ганин? Первый сухой математик, он с трудом запоминает имя собеседника и точен лишь в числах (высчитывает, сколько осталось дней до приезда жены, вспоминает, в каком году они поженились, а в каком он принужден был бежать из России). Даже шутки у него связаны с математикой: «А я на числах, как на качелях, всю жизнь прокачался. Бывало, говорил жене: раз я математик, ты мать-и-мачеха» (Владимир Набоков «Машенька. Защита Лужина. Приглашение на казнь. Другие берега», М., «Художественная литература», 1988, стр. 26).

Ганин же в ответ на алферовское предложение задумать двухзначное число, бухнул кулаком в стену «раза два» (там же, стр. 17). Лев Ганин способен на замыслы гораздо более масштабные, чем Алферов, и, что немаловажно, он способен часть этих замыслов реализовать. Пусть он и не поднял восстание в Петербурге (стр. 72), зато был на фронте (стр. 79) и в начале девятнадцатого года дрался на севере Крыма (стр. 83). Ганин понимает, что пасьянс в жизни может не выйти во второй раз (стр. 39).

Наконец, Ганин выказывает полное превосходство перед Алферовым в концовке романа – когда завладевает нитью супружеской жизни этого последнего и, в конце концов, оставляет этот трофей в неподвижном доме, не вкусив плодов своей победы.

Ведь и Алферов делает нечто подобное, но в карикатурной форме. На заключительной пирушке он, «распахнув окно, вдруг поднял бутылку, метя в синюю ночь» (стр. 82). Однако от намерения выбросить в окно бутылку он отказывается, лишь когда Колин кричит, обращая внимание остальных на шалость Алферова. Ганину же не кричит никто; Ганин в пространстве романа – титан, определяющий свое желание, ставящий цель, добивающийся цели и не боящийся признать, хоть и с трудом, что цель перестала быть желанной; ничье мнение не играет роли на всем этом пути, поскольку Лев Ганин – кремень, сокровенные тайники души его герметично закупорены от взглядов неподходящих спутников, волею случая оказавшихся сейчас рядом.

Герметичен и дом, в котором обитает в числе «семи русских потерянных теней» (стр. 31) Ганин. Дом этот ввиду близости городской железной дороги производит впечатление едущего куда-то (стр. 18), но, в действительности, он неподвижен; люди, живущие в нем, словно остановились в своей жизни: Клара неподвижна в силу одиночества и критического уже возраста; Подтягин никак не вырвется в Париж из-за плохого здоровья и проблем с документами; танцоры «получили в сем городе ангажемент» (стр. 69); Алферов покорно живет прошлым и ожидает после четырехлетней разлуки жену, с которой прожил всего-то порядка года (стр. 33), кроме того, неподвижность его выражается в том, что в начале романа он всячески отговаривает Ганина от попыток выбраться из лифта, в котором они застряли, самостоятельно; наконец, Лидия Николаевна Дорн уже лет двадцать живет на одном месте (стр. 18).

Занятным является то, что Алферов неоднократно напевает, издавая звуки («ту-у-у, ту-ту, ту-у-у») движущегося поезда (стр. 31, 49), однако вырваться из дома получается лишь у Ганина.

Ганин умен. Сложно сказать, от природы ли происходит его умение подчас против сердца принять правильное решение или сказывается немалый для его лет жизненный опыт (вероятнее всего, и то, и другое). Наряду с желанием и возможностью, в отличие от других обитателей пансионата, сменить обстановку, можно увидеть еще две причины, по которым Ганин отказывается от решения увезти Машеньку.

Во-первых, он лишь на днях пережил разрыв с Людмилой, выступив инициатором расставания, и не мог не отдавать себе отчета в том, что имеет свойство чересчур сильно привязываться к женщинам. Кроме того, «он был из породы людей, которые умеют добиваться, достигать, настигать, но совершенно неспособны ни к отречению, ни к бегству, - что в конце концов одно и то же» (стр. 28). Несмотря на столь прекрасное свойство духа, следует все же подчас найти в себе силы забыть про всех и любить себя, хи-хи, а если для этой благой цели необходимо заставить кого-то покинуть свою жизнь, не следует ради претворения принятого решения останавливаться, заопасавшись хирургического вмешательства (о наиболее радикальных способах решения проблемы см. киноленту «Матч Пойнт»).

Хотя, безусловно, лучше всего легко и непринужденно довести отношения до такой точки, когда сама вторая половина говорит Вам о том, что уходит навеки. В такой ситуации и решающий шаг сделан другой стороной, и сами Вы, любезный читатель, можете сделать волевое лицо и, ликуя в душе, стоически переносить эту жизненную неурядицу в глазах сочувствующих близких.

Впрочем, когда связь длится всего три месяца, но запах духов девушки уже «неприятно-знаком» (стр. 29), от нее нужно драпать, совершенно не заботясь о том, кто будет инициатором расставания. Вообще, счастлив тот человек, чьи внутренние часы без ошибок подают в нужный момент сигнал «Беги, кролик, беги», и бегущий по этому сигналу, уматывающий, удирающий, улепетывающий, дающий стрекача без всяких ненужных измышлений о том, как он при этом выглядит и что о нем подумают.

Второй резон оставить мысль о Машеньке заключается в том, что отношения с ней давно уже позади («страшно было подумать, что его прошлое лежит в чужом столе» - стр. 50), равно как и Россия, равно как и юность Ганина. О том, что понятия эти для Ганина во многом тождественны, красноречиво говорят следующие строки: «…только тогда он ощутил пронзительно и ясно, как далеко от него теплая громада родины и та Машенька, которую он полюбил навсегда…Завтра приезжает вся его юность, его Россия» (стр. 84-85).

В тексте романа наблюдается изменение интонаций, сопровождающих размышления о России – мы видим переход от иронии к гораздо более глубоким чувствам. Поначалу Ганин нарочито останавливается на клише – «закатах над русским шоссе, березовых рощах» (стр. 43), «фетовском соловье» (стр. 48). Впоследствии в воспоминаниях зазвучит тоска по оставшейся в прошлом родине: «…он останавливался и, опираясь на велосипед, глядел через поля на одну из тех лесных опушек, что бывают только в России, далекую, зубчатую, черную, и над ней золотой запад был пересечен одним только лиловатым облаком, из-под которого огненным веером расходились лучи» (стр. 48-49); «Конец июля на севере России уже пахнет слегка осенью. Мелкий желтый лист нет-нет да и слетит с березы; в просторах скошенных полей уже пусто и светло по-осеннему. Вдоль опушки, где еще лоснится на ветру островок высокой травы, избежавшей косарей, на бледно-лиловых подушечках скабиоз спят отяжелевшие шмели» (стр. 54).

«Машенька» это тот редкий роман, что можно читать и перечитывать, даже не обращая внимания на сюжетную линию, ради одного языка, каким написаны иные его части. К сожалению, порой в тексте от автора встречаются огорчающие меня многоточия, но отдельные абзацы написаны замечательно сильно. Приведу особенно понравившиеся мне отрывки:

- «В эту ночь, как всегда, старичок в черной пелерине брел вдоль самой панели по длинному пустынному проспекту и тыкал острием сучковатой палки в асфальт, отыскивая табачные кончики, - золотые, пробковые и просто бумажные, - а также слоистые окурки сигар» (стр. 33-34). Вот этот образ заставил меня вздрогнуть от очарования;

- «А по улицам, ставшим широкими, как черные блестящие моря, в этот поздний час, когда последний кабак закрывается и русский человек, забыв о сне, без шапки, без пиджака, под старым макинтошем, как ясновидящий, вышел на улицу блуждать, - в этот поздний час, по этим широким улицам, расхаживали миры друг другу неведомые, - не гуляка, не женщина, не просто прохожий, - а наглухо заколоченный мир, полный чудес и преступлений. Пять извозчичьих пролеток стояли вдоль бульвара рядом с огромным барабаном уличной уборной, - пять сонных, теплых, седых миров в кучерских ливреях и пять других миров на больных копытах, спящих и видящих во сне только овес, что с тихим треском льется из мешка» (стр. 34);

- «Обои - белые, в голубоватых розах. В полубреду, бывало, из этих роз лепишь профиль за профилем или странствуешь глазами вверх и вниз, стараясь не задеть по пути ни одного цветка, ни одного листика, находишь лазейки в узоре, проскакиваешь, возвращаешься вспять, попав в тупик, и сызнова начинаешь бродить по светлому лабиринту» (стр. 38);

- «…и – наконец – поход, стоянки в татарских деревушках, где в крохотных цирюльнях день-деньской, как ни в чем не бывало, блестит бритва, взбухает мылом щека, меж тем как на улице, в пыли, мальчишки хлещут по своим волчкам, как тысячу лет тому назад, - и дикую ночную тревогу, когда не знаешь, откуда стрельба и кто бежит вприпрыжку через лужи луны, между косыми черными тенями домишек» (стр. 75);

- «И было что-то трогательно-чудесное, - как в капустнице, перелетающей через траншею, - в этом странствии писем через страшную Россию» (стр. 77).

Когда же я читаю концовку романа, я вспоминаю финальные сцены фильма «Касабланка» и ощущение ласковой грусти и вместе с тем оптимизма, который внушает мне будущее героев фильма и Ганина.

URL
2011-06-21 в 18:15 

Памятка убийце

«Не приписывайте художнику нездоровых тенденций:
ему дозволено изображать все».
О. Уайльд «Портрет Дориана Грея»

Давным-давно, когда люди ходили на своих двоих, свиньи курили табак, а курица его жевала, да от этого жесткая стала, один мой преподаватель говаривал: «Вы же понимаете, что билет на экзамене не определяет содержание разговора; билет это лишь повод для беседы».

Роман А. Труайя «Охота» нравится с самого начала – с момента, когда Вы берете его в руки: это маленькая аккуратная книжка, в ней всего около полутора сотен страниц, и это сразу располагает к ее автору. Не будем забывать, что, чем объемнее книжка, тем большее количество ненужных слов, строк, страниц, глав можно было бы повычеркивать.

Читается роман легко и быстро, это та книга, которую следует взять с собой в недолгую дорогу - скажем, в «Сапсан». Заодно можно будет произвести надлежащее впечатление на Ваших спутников тем, какой Вы тонкий, читающий изящные книжечки ценитель искусства.
Язык романа неплохо стилизован под русскую прозу девятнадцатого века, в связи с чем не последняя роль, очевидно, принадлежит и переводчику, но, к сожалению, не свободен от восклицательных и вопросительных знаков в авторской речи, неоправданно коротких предложений и прочих распространенных огрехов.

Впрочем, приходится признать, что редкую книгу мы читаем исключительно из-за красоты использованного автором языка. Большинство художественных книг читать неинтересно в принципе, остальные представляют интерес, главным образом, из-за перипетий сюжета или любопытных характеров героев; встречаются, однако, и вызывающие любопытство именно своим языком книги (для меня это, например, «Темные аллеи», «Лолита», «В круге первом»).

Говоря о главной моральной дилемме романа, приходится признать, что ничего сложного в ней нет. Если бы герой был нормальным мужчиной, он бы решил дилемму в два приема: принял решение – реализовал (более подробно см. пролог к «Приключениям майора Звягина»). Александр Рыбаков, однако, мужчина не нормальный, он хлюпик и тунеядец, поэтому всю книжку он страдает тем, чем страдать противопоказано. Рассмотрим означенные два приема подробнее.

Во-первых, для принятия решения об убийстве Дантеса/Мартынова/Аарона Бёрра или Вашего шумного либо тихого соседа) нужно взвесить все «за» и «против». Применительно к случаю с Рыбаковым и его несостоявшейся жертвой неплохо было бы трезво ответить на вопрос, а достоин ли Дантес смерти лишь по той причине, что убил Пушкина.

Как известно, Пушкин величайший русский писатель, первый гений отечественной словесности, выдающийся мастер слова, реформатор языка, образец отца, мужа и гражданина, самый молодой повар из Восточной Европы, получивший пятую звезду на свой ресторан, сын Зевса, наследник и прямой потомок Александра Македонского, а также единственный африканский космонавт девятнадцатого века. Кажется, с какого-то момента в предыдущем предложении я перегнул палку.

Да, совершенно определенно, перегнул; начиная с четвертого слова я писал не вызывающую доверия у меня самого ерунду.

Скажем проще: Пушкин был писателем, написавшим нравящиеся Рыбакову книжки. Теперь представим, что Вам нравятся книжки какого-нибудь автора - не будем указывать конкретных персоналий из числа живущих ныне - и автора этого какой-нибудь фанфарон убивает, да еще и так, что избегает тюрьмы и благоденствует на Лазурном берегу. На мой вкус, убивать такого человека лишь за то, что он лишил жизни автора, писавшего нравящиеся Вам книжки, глупо. Это даже безнравственно, если желаете.

В самом деле, что Вам до личности того, кто пишет? Литература, уж в особенности литература художественная, это лишь развлечение. До определенного возраста, конечно, литература может играть воспитательную роль - но я Вам советую воспитывать детей с помощью игровых приставок и телевизора, зачем утруждать себя и детские мозги чтением - однако затем становится предметом досуга, не более. Если человек заявляет Вам, что некая книга перевернула его сознание, заставила взглянуть на жизнь по-другому или даже, упаси Милосердный Создатель, начать круто менять свою жизнь, это означает, помимо того, что натура у Вашего собеседника истеричная, что он попросту мало читал.

Отсюда, кстати, следует и тот вывод, что автор не несет никакой ответственности за то, что именно он написал. С какой бы точки зрения мы не рассуждали – религиозной, атеистической, с точки зрения философии Ницше или Гомера Симпсона – в том, что на человека имеется влияние извне, виноват лишь сам этот человек. Автор пишет то, что хочет; читатель же волен выбирать, какие книги ему брать в руки; он вовсе не дрессированная собачка, и, что бы ни писал автор, читатель своей свободной волей вправе воспрепятствовать любому влиянию со стороны как автора, так и всего мира.

Между развлечениями и серьезными жизненными проблемами надлежит проводить границу, следовательно, оставьте в покое человека, убившего создателя развлекавших Вас книг. Он наверняка имел для столь серьезного поступка не менее серьезные основания, поэтому сядьте поровнее и найдите себе другое развлечение.

Во-вторых, коль скоро Рыбаков принял решение убить Дантеса, нужно было пойти и убить. Стрелять так стрелять, хи-хи (этому, кстати, хорошо учат уже упоминавшиеся игровые приставки). Именно умением доводить до конца начатое дело и отличается настоящий мужчина, на мой вкус. Умение таковое вовсе не говорит о наличии у него сильного характера, отнюдь, просто оно показывает, что перед нами нормальный мужчина, способный принять решение и претворить его в жизнь. Сильный характер мужчин это тема для отдельного разговора.

Сильного же характера у женщин не существует вовсе, и не надо размахивать косметичкой и банкой с коктейлем. Мне бывает забавно выслушивать пьяный бред про то, что вот у той-то и той-то сильный характер, поскольку на поверку оказывается, что таковым там и не пахнет, просто истерики описываемой особы отличаются большей громкостью, чем у ее подруг, она научилась эффектно ругаться матом и не менее эффектно плакать в подушку, когда остается с подругами или наедине с собой. Церквен, кухнен, детскен – и в этой триаде нет ни слова о сильном характере.

Когда я был молод и жесток, у меня было железное правило: если я слышал, что моя девушка говорила, что она сильная («я сильная, я справлюсь», «я сильная, меня жалеть не надо», etc.), я из раза в раз заставлял ее плакать в тот же вечер. С годами я размяк, обленился и стал жалостлив; больше я так с женским полом себя не веду, однако по-прежнему считаю, что с точки зрения воспитания, скажем, хорошей жены путь этот правильный. Тут вынужден признать свое несовершенство: тот факт, что теперь я пропускаю такие самоуверенные глупые фразы мимо ушей, говорит не в мою пользу, увы.

Знаете, в чем отличие романа «Охота» от романа «Преступление и наказание»? Раскольников совершил убийство, и вышел здоровенный роман в шести частях с эпилогом. В «Охоте» убийства не произошло, поэтому этот роман можно смело брать с собой в дорогу, он влезет в любую сумочку. Памятуя же о том, какая тягомотина вышла в «Преступлении и наказании», позволю дать Вам совет: не надо никого убивать. Мир, дружба, жвачка, хи-хи.

URL
2011-10-29 в 10:40 

Заметка о книге "Человечество, стадия 2"

Совсем недавно Интернет-сообщество было ненадолго - как, впрочем, и всегда - всколыхнуто высказыванием одного публичного и авторитетного человека о том, что иные литературные произведения – в частности, романы «Сто лет одиночества» и «Лолита» - неплохо бы подвергнуть аудиту с точки зрения наличия в них пропаганды сношений с малолетними или каких-то там еще педофильских штучек. Уважая этого человека, я должен признать, что, выполняй я его функции, я вполне мог бы додуматься до того же самого утверждения.

Вместе с тем, поскольку обсуждаемая тема имеет соприкосновения с вынесенной в заглавие данной заметки книгой, я могу позволить себе написать здесь, почему я, не будучи протоиереем, не считаю, что, скажем, «Лолита» должна подвергаться антипедофильской цензуре и каким-либо проверкам на сей счет.

Прежде всего, проверка снискавшего немалую популярность литературного произведения на предмет наличия в нем неких безнравственных позиций спустя более полувека с момента его первого издания представляется нецелесообразной. Во-первых, если просто признать наличие таких позиций (например, педофильских) в романе и этим ограничиться, то смысла в этом признании будет немного. Во-вторых, если итогом такой проверки попытаться сделать какой-либо публичный запрет или ограничение в отношении данной книги, то эффект опять-таки не будет положительным в силу пресловутой популярности романа и, как следствие, наличия в мире огромного количества людей, читавших его или, по крайней мере, знающих, о чем он.

В-третьих, такого рода запреты, вопреки ожиданиям запрещающих, имеют свойство донельзя популяризировать запрещаемое произведение. Можно по всякому относиться к роману «451 *где здесь в Ворде значок градуса?* по Фаренгейту», но тема Индекса запрещенных книг обыграна в нем на века, в связи с чем тысячи людей в разных уголках нашего летающего шарика примутся усердно читать поперек, когда им в качестве линованной бумаги предложат «По ком звонит колокол» и что-нибудь еще, от избытка чего мутило мистера Уильяма Стендаля.

Помнится, где-то в своих мемуарах А. Дюма-отец не без самодовольства вспоминал, что княгиня Трубецкая, близкая подруга супруги Императора Николая Павловича Александры Федоровны, вспоминала, как Его Величество сумел безошибочно определить, какую книгу супруга читала до того, как Государь вошел к ней в будуар, и торопливо спрятала при этом вторжении.

- Вы читали роман Дюма «Учитель фехтования», - сказал Николай Павлович, - а догадался я, потому что это последний роман, мною запрещенный.

Далее, помимо нецелесообразности упомянутых проверок есть соображения и иного рода. Я придерживаюсь мнения, что не стоит искать ведьм так, где их нет, а то в знак возмездия они, чего доброго, объявятся там, где ищущий и вовсе не ожидал их обнаружить. Найдя же ведьму, ее надлежит убить, и ищущий должен быть готов к этому с самого начала; в противном случае в процессе поисков облик его не определен, после находки – жалок.

Важно отдавать себе отчет в том, что привлечение внимания широкой публики к какой-либо проблеме в превентивных целях хорошо лишь до той поры, пока из-за чересчур истеричной позиции СМИ, а вслед за ними и общества этот ажиотаж не рождает новые очаги проблемы. Обычно подобные случаи забавно обыгрываются в мультсериале «Южный парк»; не исключаю, что там есть и серия про повсеместное распространение педофилии (на худой конец подойдет и выпуск «Прожекторпэрисхилтон», вышедший в эфир 1 октября сего года). Иными словами, определенный процент людей, имевших половые сношения с лицами, не достигшими возраста сексуального согласия, установленного в соответствующей стране, совершили свое первое преступление после просмотра передачи или прочтения статьи про педофилию.

В книге М. Уэльбека «Человечество, стадия 2» верно подмечено в этой связи, что общество делает все, чтобы разжечь желание, но не дает возможностей его удовлетворить (Уэльбек М., «Человечество, стадия 2», М., Издательство «Иностранка», 2011, стр. 189).

Отвлекаясь от увлекательного вопроса педофилии, хочу отметить, что для меня в книге “Человечество, стадия 2» наиболее интересными стали две с изрядной периодичностью возникающие темы: про литературу и про взаимоотношения полов.

Рассуждения о литературе, к сожалению, не лишены инфантильности. В книге, конечно, сделан верный вывод о том, что литература «вещь совершенно бесполезная» (там же, стр. 271), но тезис этот никак не развивается и ему ничто не предшествует, а в таком скромном виде он попросту позаимствован из «Портрета Дориана Грея». Инфантильность же проявляется в неоднократных попытках представить занятия литературой, то есть чтение и написание текстов, чем-то если не мистическим, то нездоровым и в этом качестве привлекательным:

- «В норме живым людям должно быть достаточно жизни. Я не знаю, что такое случилось, наверно, какое-то разочарование, не помню; но я не считаю нормой, когда у кого-то есть потребность писать. И даже что у кого-то есть потребность читать» (стр. 266);

- «И какая все-таки увлекательная хрень эта литература… Такая пагубная, сильная, несравненно более сильная, чем кино, и даже более пагубная, чем музыка…» (стр. 331).

Чушь написана изумительная, тут и зловещая потребность читать и писать, тут и чарующая пагубность литературы, и ее сила, непонятно, кстати, в чем измеряющаяся. Такую ерунду можно частенько услышать от рассуждающих о выбранной профессии студентов-гуманитариев – но им это простительно, потому что они таким образом клеят девочек или еще не пошли работать полотерами в метро (может быть, в этом-то и состоит пресловутая чудовищная губительность гуманитарных профессий?).

В толк не возьму, как связанное с прочтением и (или) написанием текстов хобби может быть губительным – разве что губит оно зрение и осанку, но тогда и вся жизнь хрень невероятно пагубная (а уж какая сильная и увлекательная, хи-хи), хоть святых выноси. Короче говоря, столь пафосно говорящим о таких безобидных вещах людям остается посоветовать вынуть у себя пробку, как в схожей ситуации выразился герой «Маятника Фуко».

Впрочем, про литературу в книге есть и достойные пассажи – например, тот, где автор признается, что представить себя без книги он не может (стр. 334); эта фраза нашла во мне живой отклик. Еще хорошо написано про то, что книги гарантируют автору какую-то форму бессмертия (стр. 221) – тут вспоминается знаменитое «Нет, весь я не умру – душа в заветной лире мой прах переживет и тленья убежит».

URL
2011-10-29 в 10:40 

С темой бессмертия связано и роскошное эссе «Утешение технологией» - в нем сперва кидаются камни в огород тех, кто утверждает, что мы должны уважать другого человека за то, что он отличается от нас, а также что мы можем что-то выиграть у смерти. После этого здоровенный камень летит в адептов клонирования – концовка эссе, воистину, замечательна. Не стоит забывать, что у савана нет карманов, а к гробу не приделать прицепа, в связи с чем со смертью каждому из нас придет game over, а большинству предстоит еще и ряд неприятных встреч, хи-хи.

Признание в том, что автор ждет от издателя, чтобы тот не правил его текст, также не лишено любопытства. Мысль о том, что написанный тобой текст подвергнется чьей-то редактуре, сама по себе достаточно для того, чтобы отмахнуть идею об опубликовании своих произведений в предполагающем такую корректировку формате. Интерес к обстоятельствам жизни автора того или иного произведения сам по себе является пошлым; однако мы слукавим, если не используем известные нам обстоятельства в качестве наглядного примера в не касающемся впечатлений от конкретного произведения разговоре. Так вот, история создания комедии «Горе от ума» позволяет сделать вывод о том, что текст сей является плодом работы огромного числа авторов, в связи с чем фамилия лишь одного из них на обложке вызывает недоумение. И да, к слову сказать, он плохо кончил.

Подача раскрытия темы отношений полов автором «Человечество, стадия 2» вызывает у меня гораздо большее согласие. Особенно здорово эта тема раскрывается в таких эссе, как «Что тебе здесь нужно?», «Зачем нужны мужчины?» (хроники «Мертвые времена») и давшее заглавие всему сборнику.

Мне вряд ли удастся отделаться от мысли, что в результате пресловутой сексуальной революции современные женщины отнюдь не приобрели свободу и независимость, но вдобавок к исконным своим проблемам (раннее старение, необходимость выйти замуж и общая зависимость от мужчин) добавили необходимость вкалывать на работе и наряду с мужчинами нести некоторые другие обязанности. Что Вы там говорите, леди в третьем ряду, хи-хи, Вы независимы? Полноте, Вы зависите от мужчин во всем – Вы даже ребенка без них сделать не можете. А дети-то для полной самореализации нужны именно Вам; мужчина может преспокойно обойтись без таковых.

Что Вы говорите, Вы можете вырастить ребенка одни? Конечно, можете, но вырастет Ваш ребенок или избалованной дрянью, или размазней (а чаще и тем, и другим).

Что Вы там говорите, замуж выходить вовсе необязательно? Ну а что же Вы тогда рыдаете в подушку, вскакиваете по ночам от мысли, что Вас, вне зависимости от наличия или отсутствия любовника, замуж не позовут? А Вам, между тем, уже двадцать пять/двадцать семь/тридцать – идите, посмотрите на себя в зеркало (особенно после вчерашней пьянки: ой-ой, какие морщины), Вы всерьез думаете, что Вас возьмут замуж? Смешные Вы, хи-хи.

Слушайте внимательно, дорогие мои, сядьте в круг и слушайте: если и позовут Вас замуж, то по дурости. Ведь Вы и так даете с Вами делать все, что хочется нам, таким галантным кавалерам, таким восхитительным любовникам, таким алчным, жадным, эгоистичным самцам – а раз даете, зачем Вас замуж-то брать? Это Вам надо скорее создать семью и родить ребенка – если Вы не родили до двадцати пяти и не вышли замуж до тридцати, Вам изрядно не повезло, бедные мои неудачницы – а вот мужчинам гораздо интереснее просто ходить с Вами в кино и спать пару раз в неделю.

Ступайте еще разок взгляните на себя в зеркало и медленно, раздельно произнесите «Меня не возьмут замуж»; затем не забудьте заплакать – Вы, кстати, вряд ли кого тронете Вашими слезами, слишком дешево женские слезы стоят. Ну а потом идите и повесьтесь, все равно никому Вы не нужны, глупенькие незамужние куртизанки, хи-хи. Кстати, если кто-нибудь из Вас, действительно, повесится после прочтения этой заметки, я буду рад, что внес свой вклад в освобождение генофонда от больных, способных покончить с собой из-за какой-то рукописной ерунды совершенно незнакомого человека.

Кстати, насчет пьянок, эссе «Праздник» содержит дельные советы по тому, как не разочароваться во всем на свете, наблюдая бессмысленность праздников в существующем виде.

С Вами были Джонни Гомес и Ник Даймон, кровавых боев и сладких снов!

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Усадьба Князя Процента

главная