Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
10:41 

Впечатления о прочитанном.

Всем привет из прекрасного далека. Нашел-таки время и возможность вылезти в инет, в связи с чем решил открыть новую тему с впечатлениями о прочитанных мною в последнее время книгах.
запись создана: 07.07.2009 в 18:34

URL
Комментарии
2010-01-04 в 00:34 

Никто, наверное. :)
Но я права и ли у меня склероз, что как минимум мест общения с ведьмой в первоначальном варианте не было?
Анжелика только вспоминает о ведьме уже потом в более поздние времена жизни. И еще ведьма ведь травила плод от изналисования солдатами Людовика... А тут вы пишите, что она умерла?

2010-01-04 в 21:34 

Но я права и ли у меня склероз, что как минимум мест общения с ведьмой в первоначальном варианте не было?
Вы правы, или у меня тоже склероз, хи-хи.

еще ведьма ведь травила плод от изналисования солдатами Людовика...
А я вот не помню, звали ли травившую плод ведьму Мелюзиной...

А тут вы пишите, что она умерла?
Отвечаю Вам, умерла, хи-хи.

URL
2010-01-20 в 23:59 

Заметка о романе А. Переса-Реверте "Гусар"

Инте-инте-интерес
Выходи на букву с.
Детская присказка

Сочинение хотелось бы начать словами Лермонтова, но, к сожалению, я их забыл. Это не я такой постмодернист (недоверчивый профессор Ворд подчеркивает это слово), это один мой одноклассник так однажды написал свое школьное сочинение. Мне оно отчего-то вспомнилось, вот я и решил его тут привести. Иногда ведь бывает нелишним немного усложнить структуру своего текста за счет выгодных заимствований.

Вообще же начать хотелось бы с рассуждения о том, что главное в книгах. Однако единственное, что я могу сказать по данному поводу, это то, что главное для меня в той или иной книжке это чтобы ее было интересно читать. Такое начало, конечно, весьма самоуверенно, хи-хи.

Начну-ка я с вопроса. Может ли быть интересной книга, конец которой известен читателю заранее? Стараясь в подобных вопросах быть субъективным, отвечать я буду на него применительно к себе.

Уф, вроде, начал. Счет в партии «Габриэль Беттередж – Князь Процент» 3-3.

Отвечая на поставленный вопрос, придется подумать и над понятием «интересная книга». Для упрощения задачи остановлюсь на том, что это книга, которую интересно читать. Читать же текст интересно бывает, на мой взгляд, в двух случаях (не исключено их пересечения на кругах Эйлера): когда текст попросту увлекает и когда я сам его написал бы так, как это сделал автор (с теми или иными маленькими расхождениями – остановлюсь на таком условном добавлении).

Скажем, роман АБС «Отель «У погибшего альпиниста»» мне было настолько увлекательно читать, что длинные пролеты в метро и остановки поезда в тоннеле стали меня неимоверно радовать. Однако писать свой роман таким языком я бы не стал. Таким образом, читать эту книжку мне было очень интересно (в первом смысле), но язык ее я считаю плохим.

С примерами, иллюстрирующими второй случай, приходится сложнее. Помню, в раннем детстве, когда я еще только начинал самостоятельно читать книжки (было мне лет пять с хвостиком), моя заботливая мама принесла мне из библиотеки несколько томиков, и среди них была некая очень увлекательная книжица в черной обложке про приключения двух какие-то мальчиков (но не Тома Сойера и Гека Финна, хи-хи). Я прямо-таки зачитывался ей, но в том возрасте, конечно, не придал этому большого значения. Вскоре после прочтения мама отнесла книжку назад в библиотеку, и больше я ее никогда не видел и даже не знаю, кто ее автор и как она называется. Сейчас-то я понимаю, что это, пожалуй, и есть моя любимая книга, так что, наверное, я бы написал ее такими же словами, какими она была написана – но только если бы мне было пять с хвостиком лет, хи-хи.

Другие примеры что-то не лезут в голову – скорее всего потому, что их нет. Данное обстоятельство само по себе суть сильный стимул к творчеству, хи-хи.

Итак, может ли быть интересной книга, конец которой заранее известен читателю? Конечно, может. Во-первых, в том случае, когда читателю перечитывает понравившийся ему текст (не перебарщивайте – помните: тот, кто прочитывает «Мастера и Маргариту» семь раз подряд, сходит с ума. Или не семь, а шестьсот шестьдесят шесть – но тогда уж наверняка сходит). Так, я каждую зиму перечитываю сагу о Геральте и Цири А. Сапковского (меня увлекают данные романы, но таким языком я бы их не написал).

Во-вторых, читателю, открывшему книгу впервые, но догадавшемуся, чем она закончится, еще до того, как он добрался до финала, может быть любопытно читать ее потому, что в тексте занятно описаны все те обстоятельства, которые привели к такому финалу.

Сюжет роман А. Переса-Реверте «Гусар» незамысловат, а развитие его не дает усомнится в том, какой именно будет его концовка. Читателю даны: во-первых, еще не нюхавший пороху девятнадцатилетний (А. Перес-Реверте «Гусар», М., «Эксмо», 2005, стр. 62) подпоручик армии Наполеона Первого Фредерик Глюнтц, родившийся в 1789 году, в год взятия Бастилии (там же, стр. 40), в детстве начитавшийся о суровых храмовниках (стр. 63) и мечтающий о возвышенных приключениях на полях битвы (стр. 64); во-вторых, встречающиеся в тексте предвестия того, что скоро Фредерик испытает нечто такое, что приблизит его сознание к сознанию ветерана, на которого он обратил внимание перед битвой: «Старый солдат был совершенно спокоен, сдержан в движениях, он взирал на нетерпеливую молодежь с отстраненностью человека, который отлично знает наперед, что будет дальше. Казалось, гусар совершенно не радовался новой встрече со славой; он куда больше походил на опытного наемника, для которого рисковать собственной шкурой – ремесло не лучше и не хуже всех остальных…Фредерик сравнил ленивое спокойствие ветерана с южной горячностью и невыносимой болтливостью Филиппо, с беззаветной решимостью, но не вполне оправданной верой де Бурмона. И с тревогой подумал, что, возможно, из них троих один только старый гусар и прав» (стр. 160-161).

Короче говоря, читая книгу, несложно догадаться, что восторженный и очарованный Фредерик рано или поздно столкнется с таким вот противоположным ему образом, после чего совсем уж легко предположить, что в концовке романа ему и самому предстоит стать таковым. Литература, конечно, не математика, но можно представить, что с самого начала нам дана цифра «2», при этом книжка написана неторопливо и невелика по объему, из чего следует, что в концовке будет всего лишь цифра «4»; а чтобы получить цифру «4» необходимо цифру «2» умножить на цифру «2». Нам дан восторженный мальчишка, мечтающий о ратных подвигах, и мы догадываемся о том, что в финале восторга у него не останется, так что очевидно одно: в битве, которая приближается с каждой страницей романа, Глюнтца щедро потреплют. Прочитав первую главу, можно догадаться, как будет развиваться сюжет и чем все дело кончится.

Чтение «Гусара» напомнило мне по ощущениям прослушивание песни Scorpions «Life's like a river» - после первого куплета припев отсутствует, и ты все ждешь, когда же голос Майне великолепно пропоет «Life's like a river in the morning! Life's like a sea without end!” Потанцуем об архитектуре, хи-хи.

Поначалу Фредерик боится лишь погибнуть, ничего не совершив, не обагрив своей сабли кровью врага, не узнав, каково это – «скакать под императорским орлом навстречу меткой пуле или честному клинку» (стр. 47). Проезжая в строю по потонувшей во мраке деревне, Фредерик испытывает иной страх, покамест просто физически вызванный крайне неуютным местом: «И подпоручику Фредерику Глюнтцу из Страсбурга, несмотря на то, что его окружали товарищи, вдруг стало неуютно и страшно» (стр. 72).

Вскоре Фредерик признается товарищам, что представлял войну иначе – как битвы по правилам, а не как изобилующую нападениями из-за угла и варварскими жестокостями партизанскую войну, которую ведут против французской армии испанцы (стр. 85). Немного времени спустя Фредерик впервые видит уродливые трупы солдат и задумывается над тем, сколь ужасно лицо войны: «Вот как это на самом деле. Грязь и кровь, удивление, застывшее в мертвых глазах, ограбленные трупы и враги, убивающие из-за угла. Война бесславная и грязная» (стр. 96). «Глядя на валявшихся в грязи мертвецов, Фредерик чувствовал такое одиночество, такую мучительную тоску, что в горле сами собой зародились рыдания» (стр. 97).

После этого Фредерик, не колеблясь, говорит товарищам, что ни за что не стал бы обчищать труп и лучше умрет с голоду, чем возьмет что-то у убитого солдата (стр. 104-105). Казалось бы, юноша делает верный вывод, а слова его исполнены благородства; однако в действительности ему еще покамест просто невдомек, что мертвому телу совершенно все равно, заберут у него сумку с провизией и флягу коньяка или же оставят. Не стоит забывать старую армейскую мудрость, согласно которой погибая от взрыва ядерной бомбы, солдат превращается в радиоактивную пыль и продолжает уничтожать противника. Сдается мне, что если солдат погиб, но за счет его тела можно еще спасти других, следует немедленно использовать его тело для этой цели; в случае успеха предприятия следует поставить свечку за упокой его души и поживать дальше.

URL
2010-01-20 в 23:59 

Еще до сражения Фредерик, видя, что пехоте передвижения даются куда тяжелее, чем кавалерии, размышляет о том, что мир и французская армия устроены несправедливы (стр. 125). Вскоре, еще до первого и, вероятно, последнего большого боя в своей жизни он задумается о том, что на командирах лежит огромная ответственность за солдат (стр. 156-157) и все они на войне пешки (стр. 158), но это никак не повлияет на его судьбу – мир в очередной раз дал провести себя красивыми словами и возвышенными будто бы устремлениями, за которыми стояла одна только война, являющая собой лишь «грязь, дерьмо и кровь» (стр. 218). Весь в грязи, измученный, с выбитыми зубами и смертельно напуганный, Фредерик, ни капли не задумываясь, забирает кусок сала из сумки убитого солдата, найденного им в лесу (стр. 206), а мысли его коренным образом отличаются от той патетической бравады, на которую он был так горазд прежде: «Дерьмо ваша слава, дерьмо ваш эскадрон. Дерьмо ваш орел, за который погиб де Бурмон и который, должно быть, стал трофеем испанских улан. Проклята будь ваша слава, все ваши знамена и вопли «да здравствует Император!»» (стр. 204).

Ради такого припева стоило слушать предшествовавшие ему куплеты.

Однако текст романа, к сожалению, далек от идеального. Несколько раз в тексте встречаются предложения из одного слова – скажем, «Слава» (стр. 125) или «Война» (стр. 169) – этот второй пример так и вовсе представляет собой целый абзац. Предложения из одного слова в авторской речи это, за очень редкими, думается, исключениями, скверно.

Местами текст романа кажется незавершенным – как еще, например, можно охарактеризовать впечатления от чересчур путаного и невнятного абзаца про полковника Летака (стр. 18-19), или от таких вот перлов: «Все четверо – точнее трое, не считая онемевшего Фредерика, - отошли в сторону…» (стр. 27), «Седовласый ротмистр с густыми соломенными усами напоминал повидавшего немало сражений ветерана, каким он и был на самом деле» (стр. 57). Ротмистр этот, помимо прочего, даже отдавая приказы, никогда не повышал голос (стр. 57), что, право же, вызывает у меня большое сомнение.

Подчас случаются в романе и необъяснимые арифметические фокусы. Так, на странице 90 Фредерик выбирает семерых солдат, которые должны будут последовать за ним в деревню. Однако совсем скоро мы обнаруживаем, что один вояка куда-то подевался: «Гусар ехал за ним, ворча сквозь зубы. Остальные пятеро старались держаться у стен, ослабив поводья и держа наготове карабины» (стр. 91-92).

Впрочем, где убыло, там и прибыло: на странице 69 подпоручик Глюнтц командует двенадцатью солдатами, а вот на странице 144 приказывает целому батальону. Право же, занятные вещи творятся на испанской земле.

Завершить сочинение хотелось бы словами Байрона, но я их забыл. Ну что же, завершу небольшой задачкой. Попробуйте найти в тексте романа отца Лоренцо Куарта, дона Хайме Астарлоа и капитана Алатристе, а также портрет милостивого блудника.

URL
2010-01-26 в 12:08 

Заметка о романе А. Геласимова "Степные боги".

Одна моя знакомая, посмотрев «Бесславных ублюдков», авторитетно заявила, что Тарантино гений.

Вы, кстати, заметили, что слово «талант» в быту опошлено настолько, что словосочетания «молодой писатель» и «талантливый писатель» зачастую используются как синонимичные?

Еще порой разные книжки называют гениальными. Частенько можно услышать, что такой-то великий русский писатель написал там-то свой гениальный роман.

Есть еще парочка тяжеловесных словечек такого рода – эти предназначены для того, чтобы впечатлить совсем уж непробиваемого слушателя. Согласитесь, слова «гениальнейший роман» прямо-таки давят своей убедительностью, а такой пассаж, как «величайший писатель», сразу настраивает на благоговейный лад.

Как говаривал персонаж одного фильма, «у меня диплом уриста, я оченно хорошо учился». Я слышал что-то про просвещение и про то, что люди порой нуждаются в том, чтобы кто-то сказал нечто разумное, так что я сейчас скажу разумное, а Вы, если Вам понравится, постарайтесь запомнить мои слова и руководствоваться ими.

Если Вам очень понравился фильм и Вас распирает, не надо говорить, что режиссер гений. Идите остыньте, выпейте кваску, а если все равно не отпустит, просто скажите, что фильм Вам понравился.

Запомните, что слово «талант» не синоним слова «молодость».

Не называйте книжки гениальными. Гениальными бывают люди, а не книжки. Однако не судите о ком-то постороннем как о гении – просто остыньте и выпейте квасу. Чужую гениальность распознать невозможно, а предпринимать к тому усилия не только бесполезно, но и кощунственно.

Фраза же «Краткость – сестра таланта» имеет такую же ценность, как фраза «Небо бывает ясным». Ценность некатегоричных суждений, как правило, весьма невелика.

Не могу сказать, что роман «Степные боги» хорош, но кое-что в нем мне понравилось: во-первых, он сравнительно небольшой по объему (А. Геласимов «Степные боги», М., «Эксмо»), а в большинстве случаев в моих глазах это плюс романа; во-вторых, некоторые сцены на несколько мгновений возвратили мне ощущение детства; в-третьих, написан он хоть и безыскусным, но не тошнотворным языком, почти без лишних грубостей и интимных подробностей. В целом книжка оставила по себе неплохое впечатление. Когда берешь в руки книгу, не следует ожидать, что она тебе понравится, и тогда она вдруг может слегка удивить, хи-хи.

Впечатление от многих книг портят их финалы. Концовка ведь является условностью, равно как начало текста и его заглавие (насчет заглавия хорошо написано в книге «Заметки на полях «Имени розы»», хотя, как ни парадоксально, сами эти заметки суть книга совершенно излишняя, как бы в ней ни оправдывалось ее написание). Заканчивать текст лучше всего спокойно, без бешеной скачки и уж точно без подведения итогов. Лучше всего, на мой взгляд, вообще написать что-нибудь в том духе, что вот, мол, герой устал от своих свершений, постелил себе кроватку и лег вкушать сон – главное не описывать все это так хитроумно, что читатель заимеет основания выискивать в этой сцене некий тайный смысл: человек просто лег спать и никаких подтекстов.

«Степные боги», к сожалению, заканчиваются эпилогом, в котором раскрываются дальнейшие судьбы некоторых персонажей. Такие вот эпилоги являют собой плоды эгоизма и себялюбия, ибо лишают читателя возможности не выходя за рамки канона самостоятельно додумать судьбы персонажей книги после окончания описанных в ней событий так, как ему этого хочется. В случае с концовкой «Степных богов» эпилог, возможно, призван хоть как-то книжку закончить, поскольку последняя глава кончается ничем. Однако и сам эпилог завершается скверной фразой «Вот так все встало на свои места» (указанное издание, стр. 300), хотя вовсе непонятно, что до этого было не на своем месте. Вдобавок ко всему в эпилоге описано гораздо больше судьбоносных событий, чем в пятнадцати предшествующих ему главах.

Впрочем, невразумительная концовка меня не особо огорчила, поскольку я был к ней готов. Прочитав ровно две трети страниц неторопливо развивающегося, но довольно увлекательного романа, я понял, что никакие степные боги такими темпами не появятся даже в самом конце книжки и что в ней, по большому счету, вообще ничего не произойдет. Как выяснилось, я был почти прав – почти, так как не знал, что у романа будет такой емкий эпилог, где произойдет столько событий.

Название романа напомнило мне принцип придания заглавия роману «Короли и капуста» - в «Степных богах» есть много чего, однако напрочь отсутствуют эти самые степные боги При этом автор «Королей и капусты», вероятно, шутил, а вот чем руководствовался автор «Степных богов», я не знаю.

Язык книги демонстрирует верность очень простого, на мой взгляд, правила: не надо писать книгу таким языком, каким читатель, которому она понравится, будет описывать ее своему приятелю. Для примера обратимся к роману «Час Презрения» (А. Сапковский «Час Презрения», М., «аст», 2006) и прочитаем следующий весьма живенький отрывок: «Один из эльфов крикнул, на лицо Кагыра брызнула кровь. Другой скоя'таэль покачнулся, закружился и упал на колени, обеими руками хватаясь за рассеченный живот. Остальные отскочили, рассыпались по дворику, сверкая мечами.

На них напало белоголовое чудовище. Прыгнуло со стены. С высоты, с которой невозможно было спрыгнуть, не сломав ног. Невозможно было опуститься мягко, завертеться в неуловимом глазами пируэте и за долю секунды убить. Но белоголовое чудовище совершило это. И начало убивать» (указанное издание, стр. 1042). Итак, понятно, что момент весьма патетический, и Геральт лихо рубит целый выводок эльфов, что, несомненно, вызывает читательский восторг. Однако описано все это таким языком, будто автор просто переписал тот набросок, который он сделал в своей записной книжке, придумав этот момент; и ничего хорошего в этом нет.

Вот еще пример злоупотребления такого рода: «Волкодав уже не казался похожим на смерть. Он БЫЛ смертью. Он убивал всех, кого мог коснуться мечом, ножом, локтем, ногой. Они не успевали ни достать его, ни оборониться. Они сами были справными воинами, но венн двигался так, что не мог уследить глаз. И убивал. Убивал» (М. Семенова «Волкодав», М., «аст», 2002, стр. 479).

Короткие предложения и даже состоящие из нескольких слов абзацы – настоящий бич «Степных богов»: без подобного рода искусственного упрощения языка книжка была бы намного лучше, однако мы, увы, вынуждены читать такие вот абзацы, не говоря уж о предложениях:

«А кого волнуют ее дурацкие козы?» (стр. 14);

«И вообще с будущим» (стр. 33);

« И он хлопнул Петьку по плечу» (стр. 108);

«Не очень понимая, что с ним происходит вообще» (там же);

«То есть думая о ведре» (стр. 112);

«Сто девяносто тысяч фрицев за ночь работы – неплохо для одного пацана с гвоздем на сеновале?» (стр. 128).

Имеются в тексте и некоторые фактические неточности (если это обусловленные авторским замыслом сознательные отступления от реальности, то я не уловил самой сути этого замысла). Так, военнопленный японец Хиротаро, не имея на то разрешения удивительно вольно разгуливает по окрестностям, а однажды и вовсе возвращается в лагерь далеко за полночь (стр. 117) – учитывая, где и когда происходит действие романа, все эти ночные прогулки выглядят не особенно правдоподобно. На странице 125 описывается, как Петька зажмурился под столом, а затем подробно рассказывается, как он наблюдал за происходящим в комнате. Наконец, ошибка вкралась не только в авторский текст, но и в воспоминания Хиротаро – на странице 101 он пишет, что покушение на путешествовавшего по Японии цесаревича Николая Александровича имело место в июне 1891 года, тогда как в действительности оно состоялось 11 мая (29 апреля по старому стилю).

Все же радующих глаз эпизодов в книжке немного больше. Хорошо описан момент, когда Петька «вдруг услышал сердце волчонка, стучавшее ему прямо в указательный палец» (стр. 18). После слов «они вдвоем с Петькой немного поискали Гитлера у реки» (стр. 97) я на мгновение ощутил себя ребенком – так непосредственно сказано об этом увлекательном занятии мальчишек того времени. Описание ощущений Петьки, когда поезд с матросами уезжает раньше, чем он принес им ведро, заставляет вспомнить ощущения, возникающие от пробуждения от хорошего сна: «Еще только подбегая к составу с угольными вагонами, он понял, что опоздал» (стр. 116). Выразительно передана картина беснования Масахиро и реакции на это окружающих: «Все, кто был на поле, включая неожиданно подошедшего скульптора, молча смотрели на него и щурились от яркого весеннего солнца» (стр. 147).

Меня порадовало, что Хиротаро спасает Петьку от повешения не при помощи каких-нибудь избитых в такой ситуации приемов национальной борьбы, а попросту рассмешив мучителей мальчика и приковав их внимание к себе (стр. 186). Еще мне понравились сравнение лиц двух японцев и Луны с тремя комами снега, составляющими снежную бабу (стр. 198), и рассуждения Петьки о справедливости и несправедливости (стр. 204-206).

Второй год подряд премия «Национальный бестселлер» присуждается не какому-нибудь тошнотворному тексту, написанному ужасным языком (как, например, «Букер»-2008 или «Большая книга»-2008), а среднему по своему уровню роману, который вполне можно прочитать на досуге и даже местами получить от него удовольствие. Что ж, нужно будет почитать лучший роман 2010 года по версии «Нацбеста» и еще какую-нибудь книгу с надписью «Андрей Геласимов» на обложке.

Должен признаться, что я устал от своих свершений на сегодня, а потому, заметив напоследок, что бабка Дарья из «Степных богов» весьма напоминает бабушку из «Похороните меня за плинтусом», отправлюсь стелить постель и вкушать сон.

URL
2010-02-18 в 01:22 

Вкушать сон - это самое полезное после трудов праведных. А после просвещения публики современными "гениальными творениями" - вдвойне :gigi:
Хотя "да", насчет вашего определения гениальности творений. Почти платоновская идея. Это я тут сеДни с родителем рассуждала о смысле слов и первичности бытия... Хи! :) При написании коМПУтерных программ. :vict:

2010-02-21 в 12:59 

Заметка о романе А. Голон «Тулузская свадьба»

Скверный обычай навешивать ярлыки на литературные произведения или их авторов не может быть оправдан ускорившимся темпом жизни и нехваткой времени для того, чтобы тщательно ознакомиться с книгой. Как это часто бывает, дело в данном случае в элементарной лени, в неумении самостоятельно читать литературу и нежелании учиться делать свои, а не подсмотренные у кого-то выводы.

Общаясь с людьми ленивыми, доверчивыми, глупыми, но, на беду свою, активными, можно узнать много нового. Так, один мой знакомый долго втолковывал мне про некоего православного писателя по имени Н. Блохин. Из его восторженного лепета я не вполне понял значение словосочетания «православный писатель» (ценность этой характеристики примерно такая же, как у фраз «католический теннисист» или «неверующий производитель канцелярской продукции»), однако, будучи человеком добрым и жалостливым, согласился прочитать книжку Блохина «Глубь-трясина».

Высказав моему знакомому свое негативное мнение о книжке, я наткнулся на волну критики, которая сводилась к тому, что Блохин-де сильно пострадал в своей жизни за веру, а потому его следует уважать и ценить его книги. К пострадавшему за свои убеждения человеку, безусловно, следует относиться должным образом, однако, будь он хоть новомучеником, книги у него могут быть весьма посредственные, и в этом нет ровным счетом ничего страшного – просто каждому следует заниматься своим делом.

С точки зрения искусства не бывает православных писателей и католических романов. Если бы люди, говорящие о литературе, усвоили эту нехитрую истину, определенность в терминах в области литературы стала бы несколько более полной.

«Маркиза ангелов» не роман взросления, а «Тулузская свадьба» не любовный роман, поскольку это попросту клише. Это просто два романа; в первом одним из мотивов является взросление, а во втором – зарождающееся и развивающееся чувство любви. Как говорится в предисловии к «Портрету Дориана Грея», вот и все.

Итак, в 1656 году (кажется, тут есть некий хронологический фокус, поскольку мне смутно помнится, что в заметке о первом романе серии я так мудрено рассчитал время, что свадьба графа де Пейрака и Анжелики имела место в другом году) Анжелика покидает Монтелу и отправляется к своему страшному хромому супругу, который вдобавок ко всему получил ее нетронутой (А. Голон «Тулузская свадьба», Издательство «Клуб семейного досуга», 2009, стр. 26). Расставание с родным краем видится Анжелике именно как потеря (то же издание, стр. 28). На протяжении первой части романа, именуемой «Проданная невеста», образы Монтелу и детства будут неоднократно давать о себе знать.

Поселившись в доме своего супруга, Анжелика «привыкла по утрам бродить узкими грабовыми аллеями… Словно стоя на пороге бескрайнего леса, Анжелика еще очень долго не решалась войти туда и возвращалась к дому» (стр. 88) – эти прогулки возвращают читателя к образу леса на родине героини. Рассказы же каталонца (стр. 75) Беранжера де Майорка, одного из гостей ее мужа, напоминали Анжелике книги, которые в Монтелу покупали у сезонных торговцев (стр. 91).

Система персонажей, появляющихся как первой, так и последующих трех частей романа, подталкивает к выводу о том, что основными действующими лицами книги являются молодожены де Пейрак. Иных персонажей, играющих более-менее важные роли в романе, можно пересчитать по пальцам двух рук: это уже знакомые нам по первой книге д'Андижос, Марго и Клеман Тоннель, а также появившиеся впервые ученый Фабрицио Контарини (стр. 98), архиепископ Тулузский (стр. 50), его племянник шевалье де Жермонтаз (стр. 225), монах Беше (стр. 225) и безмолвный Куасси-Ба (стр. 124).

Несомненный минус экранизации «Анжелики» Бернара Бордери в том, что Жоффрей де Пейрак в исполнении Робера Оссейна получился чересчур привлекательным внешне. Между тем в книге физические недостатки Пейрака, действительно, способны вызвать отвращение: лицо его именно что изуродовано, а походка вызывает у Анжелики ужас. В фильме же мы, хоть и наблюдаем испуганное лицо Мишель Мерсье, замечаем вместе с тем и красавца Оссейна, которому сделали роскошные сексуальные шрамы и который научился загадочно хромать. Завоевание сердца красивой девушки человеком с по-настоящему отталкивающей внешностью воспринимается как нечто более удивительное, чем то же действие, производимое Роббером Оссейном.

У Жоффрея, конечно, есть и внешние достоинства. Уже во время свадебного пира Анжелика догадывается, что он не носит парик, а роскошные волосы у него на голове – его собственные, и отмечает, что у него белоснежные зубы (стр. 54). В будущем Анжелика признается себе, что у него самые красивые волосы на свете (стр. 145), ну а покамест до этого еще есть несколько десятков страниц, граф насмешливо уверяет Анжелику, что рано или поздно она сама придет к нему за любовью (стр. 63). У Жоффрея еще и восхитительный голос, ведь именно его называют Золотым голосом королевства (стр. 42, 57), хотя его юная супруга узнает об этом далеко не сразу. А еще граф, как никто другой, способен дать указания горничным о том, как должна быть одета его жена: «Анжелика изумлялась точности его замечаний, его стремлению к изысканности» (стр. 95).

Именно в своем новом доме Анжелика осознает, что окружающие считают ее красивой (стр. 72). Очень скоро она понимает также, что ее супруг, несмотря на изуродованное лицо и хромую ногу, привлекает, прямо-таки притягивает женщин (стр. 83), причем женщины ищут его общества не ради денег, а благодаря его галантности, жизнерадостности, утонченности (стр. 86) и образованности (Жоффрей учился в университете Монпелье (стр. 98), знает двенадцать языков (стр. 149), много путешествовал, был даже в Китае (стр. 277) и является крупным ученым). Впрочем, Анжелика далеко не сразу поверила в то, что страшный граф никого не принуждает к общению с ним, и поначалу даже простое прикосновение его рук внушало ей тревогу (стр. 85). Как бы там ни было, со временем новоявленная графиня де Пейрак привыкла и к своему супругу, и к новому окружению; более того, «постепенно очарование этой певучей жизни захватило ее» (стр. 87).

Позиция Жоффрея как ученого становится понятна из разговора с Фабрицио Контарини, который оказался подслушанным Анжеликой. Говоря о власти Церкви, он заявляет: «Теперь вы понимаете, почему я не хочу описывать ничего ни из моих научных исследований, ни из моих личных убеждений» (стр. 106). Фабрицио на это отвечает не менее интересной фразой, в которой заложен горький парадокс: «Именно в Авиньон надо идти, чтобы упиваться зрелищем этой ужасной религии римлян, которая одновременно и терзает нас, и восхищает нашу душу. Религии, которой я останусь верен навсегда» (стр. 107).

Именно в тот день, слушая беседу Жоффрея с его близким и старым другом (стр. 109), Анжелика впервые чувствует если не необходимость позаботиться о муже, то хотя бы понимание и немного сочувствия: она догадалась, что, забрасывая ноги на край стола, граф наверняка попросту бережет больную ногу и позволяет ей побыть в более удобном состоянии, а не желает оскорбить собеседника (стр. 108). В этот день она даже не смогла выслушать до конца слова, которые Жоффрей сказал своему другу о юной жене (стр. 110). Симпатия, очевидно, уже пустила корни в сердце новоиспеченной графини де Пейрак.

URL
2010-02-21 в 13:00 

Во второй части романа («Загадочный дворец») Жоффрей более широко говорит о своих взглядах. В разговоре с архиепископом звучит очень важный мотив – некоторые занятия вполне могут совершенно не соотноситься с религией, и в этом не стоит усматривать плюсы или минусы. Граф де Пейрак, представая в этой беседе в первую очередь как ученый, просто и бесхитростно дает понять, что, когда он действует в данной ипостаси, вопросы религии его не волнуют:

«- Ваш рассказ многое объясняет. Меня больше не удивляет ваша симпатия к протестантам.

- Я не испытываю симпатии к протестантам.

- Хорошо, скажем иначе: ваша антипатия к католикам.

- Я не испытываю антипатии к католикам. Я, сударь, человек прошлого и плохо уживаюсь с нашим нетерпимым временем» (стр. 151).

Вместе с тем Жоффрей не отрицает, что Церковь во все века несла гораздо больше пользы, чем зла: «Я утверждаю, что на протяжении веков Церковь хранила и собирала культурное наследие мира. Но сегодня она застыла в схоластике. Наука отдана во власть фанатикам, которые отрицают очевидные факты лишь потому, что не могут им найти теологического обоснования, а ведь факты эти объясняются только естественными законами» (стр. 279).

Устами Жоффрея в романе озвучена мысль разумная и цельная: каждый должен заниматься своим делом. Писатель как человек может быть верующим или атеистом, но принадлежность его к, скажем, Русской Православной Церкви, не делает верной формулировку «православный писатель»; таковой субъект является православным христианином и писателем, и никак иначе.

В той же беседе граф высказывает суровую отповедь алхимии и открещивается от любого к ней отношения (стр. 152). Именно после этого визита прелата Анжелика в первый раз дает мужу поцеловать себя (стр. 162), а вскоре случается романтичный эпизод встречи Анжелики с Золотым голосом королевства (глава 8). Однако еще до этого Анжелика испытывает жгучее желание посоветовать своему мужу быть осторожным в разговоре с архиепископом (стр. 146). Если в начале второй части Анжелика развлекается тем, что представляет «светловолосого и улыбающегося дворянина, уходящего на войну, которому она подарила бы свой шарф» (стр. 123), то совсем немного времени спустя она ревнует Жоффрея к науке, названной им целью его жизни (стр. 154), признает, что его голос, «отделенный от лица своего незримого хозяина, обладал пленительным очарованием» (стр. 165) и видит в его профиле совершенство и чистоту линий (стр. 166).

Небольшой объем романа не должен вводить в заблуждение относительно периода времени, в течение которого граф де Пейрак завоевывал сердце своей супруги: поженились они летом 1656 года, тогда как в начале второй части романа, еще до первого их поцелуя, уже стояла зима (стр. 126). Жоффрей как истинный ученый сумел выдержать необходимый срок, чтобы дать юной Анжелике разобраться в своих чувствах, зародившихся и окрепших в Отеле Веселой Науки. Любопытно отметить, что Мелюзина, подруга и наставница маркизы ангелов из первого романа серии, учила Анжелику, что любовь это наука (А. Голон «Анжелика. Маркиза ангелов», Издательство «Клуб семейного досуга», 2008 г., стр. 175).

Третья часть «Тулузской свадьбы» «Путь к любви» являет нам окончательное падение крепости под названием «Анжелика» под натиском умного и любящего полководца Жоффрея де Пейрака. Появление мужа после отлучки вызывает у Анжелики восторг (стр. 205), и уже во время беседы графа с монахом Беше у нее щемит сердце от чувств к своему супругу (стр. 236). Наконец, перед Судом любви она признается себе в том, что любит Жоффрея (стр. 248). После поединка с племянником архиепископа шевалье де Жермонтазом граф де Пейрак наконец-то получает свою награду – Анжелика делит с ним брачное ложе.

Между тем из Монтелу приходят невеселые вести: Николя исчез из Пуату после свадьбы Анжелики (стр. 238), а старый Гийом умер, так и не помирившись с маркизой ангелов (стр. 275).

Четвертая часть романа, «Маленький замок в Беарне», посвящена приятному событию в жизни молодой четы де Пейрак: в начале зимы 1658 года, то есть спустя приблизительно полтора года со дня свадьбы, Анжелика обнаруживает, что носит под сердцем дитя (стр. 305). Жоффрей увозит супругу в тихий укромный замок в Беарне, где и появляется на свет их первенец Флоримон (стр. 312). Анжелика приняла решение лично кормить сына молоком (стр. 322), в связи с чем вспоминается ее внутренний монолог из первого романа, где она рассуждает о своем будущем ребенке: «Когда у меня будет ребенок, я ни за что не позволю ему умереть вдали от меня. Я буду любить его! Ах, как я буду любить его! Я буду качать его на руках целыми днями, не отпуская от себя!» (А. Голон «Анжелика. Маркиза ангелов», Издательство «Клуб семейного досуга», 2008 г., стр. 302). Картинами счастливого семейного досуга роман и завершается.

Меня очень огорчил язык повествования. Вдобавок к предложениям в один абзац, восклицательным знакам в авторском тексте, многоточиям добавились еще слова, целиком написанные заглавными буквами, что совсем уж навевает тоску по хорошему литературному языку. Пожалуй, если третий том саги окажется написан столь же скверно, я еще задумаюсь, читать ли четвертый.

URL
2010-02-21 в 21:40 

Хм... Так стоит или нет читать Тулузскую свадьбу? :gigi:
А то "«Тулузская свадьба» не любовный роман", "Меня очень огорчил язык повествования"

Кстати, в старом варианте совсем не помню слов целиком написанных заглавными буквами

2010-02-21 в 22:33 

Марина_ Почитайте, хуже не будет, хи-хи. Некоторые эпизоды очень доставляют.

URL
2010-02-21 в 23:52 

Князь!
Пока не буду. Итак почти наизусть помню ГЫ

2010-04-10 в 10:18 

Заметка о романе В. Ж. д'Эстена "Принцесса и президент"

Недавно я был в кино и смотрел фильм «Помни меня». После просмотра моя дорогая спутница высказала мнение, что негоже в сценарии художественного фильма эксплуатировать события 11 сентября 2001 года. Такое мнение я встретил затем и на просторах сети. Многие зрители писали в том духе, что, мол, авторы фильма не имели права помещать своего персонажа в одну из башен-близнецов, ну и так далее, со всеми вытекающими.

Думаю, искусство это та счастливая область, где никто никому ничего не должен, где ничего не нельзя и все можно. Ну а коли так, то опустим тяжкие околоморальные раздумья о том, допустимо ли писать и публиковать роман о любви французского президента и английской принцессы, в котором ко всему прочему гибнут королева-мать и наследный принц. Перейдем лучше к самому тексту романа – единственному, что важно в любом романе.

Роман написан весьма непритязательным и простым языком. Иногда стиль повествования становится вовсе уж незамысловатым: «Поезд покачивался так равномерно, что мне даже стало казаться, что он стоит на месте, а нормандские пейзажи сами пролетают мимо. Словно фильм в окне вагона» (Валерии Жискар д'Эстен «Принцесса и Президент», М., «Рипол Классик», 2010, стр. 49); Пока я приводил себя в порядок, у меня вдруг возникла сумасшедшая идея. Она была безумной, но в то же время необычайно привлекательной. И в чем-то даже очень разумной. Это поможет нам многое изменить… Я обязательно поговорю об этом с Патрицией» (там же, стр. 215).

В последнем примере наблюдается также печальная несогласованность времен в рамках одного абзаца – явление, увы, не единичное на страницах романа: «Этим утром я должен был покинуть госпиталь Валь-де Грас. Я наконец сменил больничную пижаму на «президентский» костюм (зачем тут кавычки, ум не приложу – К. %), который мой камердинер Герберт привез из Елисейского дворца. Я чувствую слабость в ногах, с трудом натягиваю носки» (стр. 200).

Некоторые фразы в тексте звучат довольно неловко – как, например, словосочетание «так смутился» в следующем предложении: «Я подошел к прислуживавшему мне дворецкому, чтобы поблагодарить его, но он так смутился и начал судорожно снимать белые перчатки» (стр. 33). «Проект о запрещении на использование детского труда» меня тоже не порадовал – это смахивает на «отсутствие наличия» и тому подобные идиотизмы.

Как это часто бывает, автор не сумел удержаться от использования в собственной речи таких неуместных там, на мой взгляд, знаков, как восклицательный и вопросительный знаки, а также многоточие: «Понимал, что мое стремление получить еще одно доказательство по меньшей мере глупо. Это было крайне неосторожно!» (стр. 52-53); «Я решился ответить ей и так же, еле заметно, прижался к ней. Что она чувствовала в этот момент?» (стр. 34); «Я понимал, что большая часть разговора проходит мимо меня, я не разбираю и половины произнесенных слов и чувствую только одно – присутствие Патриции. Она здесь, рядом со мной…» (стр. 50).

Жак-Анри Ламбертье, главный герой романа, меня развлек. Именно таких персонажей и хочется видеть в качестве президентов и других высших чиновников, являющихся героями художественных произведений. Ламбертье и за модой следит (стр. 13), и переизбрания добивается (стр. 15), и книжку про Микеланджело решает написать (стр. 16), и книжку эту пишет (стр. 323), ну и, конечно, влюбляется в принцессу Кардифскую, добивается взаимности и в конечном итоге вступает с ней в брак, попутно соблазняя симпатичного врача (а номер страницы я Вам не скажу, ищите самое интересное сами, хи-хи). В общем, президент в этом романе прямо-таки всемогущ и не боится реализации своих желаний.

Доставляют удовольствие и редкие отсылки к произведениям искусства, встречающиеся в речи Ламбертье. Президент обращается к «Красному и черному» (стр. 29) и «О любви» (стр. 127), «Пунцовому занавесу» (стр. 51), цитирует Бальзака (стр. 40), вспоминает живопись Клода Моне (стр. 54) и Венеру Милосскую (стр. 286).

Напоследок развлеку Вас анекдотом. В семье Клинтонов умирает любимый попугай, и дворецкий идет покупать нового питомца.

- Мне нравится вот эта птичка! – говорит он продавцу и указывает на какаду.

- Прекрасно, сэр, но этот какаду долго жил в публичном доме и привык крепко выражаться…

Кое-как сладили, и попугай оказался в гостиной Клинтонов. Заходит дочь президента. Попугай:

- Слишком мала, не нарваться бы на статью…

Входит супруга президента. Попугай:

- Стара, ой, стара…

Входит президент. Попугай:

- О, Билл, привет!

Впрочем, в тексте «Принцессы и Президента» попугаев нет, как нет и капусты, а посему некому будет в самый интригующий и пикантный момент крикнуть «Вырвите мне язык, я должен это видеть!».

URL
2010-05-02 в 16:20 

Заметка о романе «Торговец пушками»

«Представьте себе существо более быстрое, чем шипокрыл, более злобное, чем рогатый дьявол, более упорное, чем когтистый ястреб, – и перечню этому нет конца».

Согласитесь, варианты и ассоциации возникают разные. Примечательно, что для того, чтобы угадать, о ком говорил Язон, полезно знать, что такое шипокрыл. К счастью, сообразительный Керк предположил, что речь идет о человеке, и оказался прав.

Таким образом, герои «Мира смерти» достигли определенности в терминах, о которой еще Платон говорил в восторженных тонах (не помню, где именно он об этом говорил, так что уж придется Вам поверить мне на слово, хи-хи).

Многие суждения в области искусства являются лишенными такой терминологической определенности, и приводит это к тому, что в подавляющем большинстве случаев ценность таких суждений значительно уменьшается. Довольно неопределенным в обществе является и понятие «писатель». С одной стороны, писателями называют всех, кто пишет книжки; с другой же, стоит политику или актеру написать художественное произведение, про него непременно говорят, что он, мол, не писатель, а посему не стоит судить его опус строго.

Думаю, в целях достижения этой самой определенности в терминах допустимо писателями называть людей, имеющих соответствующее литературное образование – окончивших кафедру литературного мастерства Литературного института имени Горького, например, или иные подобные заведения. Человек же, написавший художественное произведение, но не являющийся по профессии писателем, может именоваться просто автором текста. При этом я не вижу каких-либо оснований делать скидки в требованиях к качеству текстов авторов, не являющихся писателями. Художественный текст есть художественный текст, а личность автора, в том числе и его образование, вообще не имеет значения.

Посему отнесемся к роману «Торговец пушками» как к художественному тексту, оставив в стороне личность его автора.

Роман написан простым и небрежным языком, которым я не стал бы писать подобное произведение. Здесь и уйма коротких абзацев и предложений, восклицательных и вопросительных знаков в авторской речи, и проскальзывающие чересчур крепкие выражения, и общий разговорный язык – все то, что меня обычно не радует в художественной прозе.

Краткое содержание значительной части романа оглашается устами главного героя, когда до конца остается менее ста страниц: «В меня стреляли, меня избивали, сбрасывали с мотоцикла, сажали в тюрьму, мне лгали, угрожали, со мной трахались, меня сравнивали с грязью, меня заставляли стрелять в посторонних людей. Много месяцев я рисковал жизнью, а через несколько часов снова отправлюсь рисковать» (Хью Лори «Торговец пушками», М., «Phantom Press», 2010, стр. 422).

В романе много смешных шуток – это, пожалуй, его главное достоинство. В качестве примера приведу такую:

«О'Нил произнес всего четыре слова: «Заговор с целью убийства».

Для меня было бы правильнее с недоверием вскрикнуть: «Убийства?!» Наверное, очень небольшая группа населения с явными психическими отклонениями заинтересовалась бы предлогом «с»» (там же, стр. 51).

Меткие житейские наблюдения являются вторым несомненным плюсом романа; особенно ценен в них все тот же юмор: «Было еще только половина шестого, но пивные уже вовсю стонали от нашествия юнцов в деловых костюмах, с нелепыми усишками и их болтовни о том, куда катится мир» (стр. 79); «Их дочки недовольно таращились в пол, глубоко погруженные в свой неистовый подростковый ад» (стр. 346-347).

Интересных рассуждений в книге довольно много: о том, что, в действительности, никто никого хорошо не знает (стр. 81), о деньгах (стр. 154), об автомобильных пробках (стр. 223), о беде и смерти (стр. 270-271), о том, что страх пугает (стр. 329).

Диалог Томаса Лэнга – так зовут главного героя – с Ронни напоминает аналогичную беседу в фильме «Чего хотят женщины»:

« - Томас, могу я тебя кое о чем спросить?

- Конечно.

- Ты голубой?» (стр. 273).

Разница лишь в том, что героя Мэла Гибсона звали Ник и он на подобный вопрос ответил утвердительно.

Моральные дилеммы в романе на уровне, хи-хи. Герой решает их наилучшим из имевшихся в его арсенале способов, как я полагаю.

Еще меня порадовало то, что Сара не оказалась на поверку женой Вульфа, поскольку я ожидал от этой парочки фокуса с переодеваниями подобно тому, что был явлен читателям в «Собаке Баскервилей». Благотворно сказалась на моей памяти история с покушением на голландского политика на горнолыжном курорте – по своей атмосфере она имеет сходство с фильмом А. Хичкока «Человек, который слишком много знал». Богатая же фраза «Выпьем за мои грехи» (стр. 259) и дальнейшая судьба произнесшего ее персонажа заставили вспомнить славную истину, согласно которой у савана нет карманов, а у гроба нет прицепов.

URL
2010-07-17 в 09:57 

Заметка о романе "Беглец"

Представьте себе такую историю: живет на свете автор и пишет, что придет в голову. Придет ему в голову написать поэму, он и пишет поэму; хочется написать рассказ – пишет рассказ; вздумалось попробовать силы в написании романа – корпит над романом. Если же ему взбрело в голову написать произведение в форме дневника, то он так его и пишет. Это последнее весьма скверно, на мой взгляд.

Поскольку общеобязательных правил написания текстов не существует, постольку каждый автор волен сам устанавливать для себя таковые. Например, он может решить не использовать в авторской речи восклицательные знаки, не начинать книги со слов «Отгорел закат, и полная луна облила лес зеленоватым призрачным серебром» или семьдесят седьмую и сто одиннадцатую страницы любой своей книги заполнять сверху донизу большими буквами «ы» без пробелов и без всякой связи с предыдущим повествованием.

Предположим, что некий автор устал от собственных правил, или замысел в отношении конкретного произведения таков, что соблюсти свои правила автору будет сложно. А уж если он не имеет привычки писать книжки от первого лица, то вполне может в такой ситуации принять обдуманное и взвешенное решение: написать книгу, большую часть которой составят дневниковые записи персонажа. Разумеется, при этом лучше всего где-нибудь в начале книжки написать пару страниц про то, как герой проснулся рано утром и обнаружил, что в окно к нему залетела куропатка цвета хаки, снесла яйцо квадратной формы и тут же превратилась в кучку пепла, а из яйца вылупились дневниковые записи прапрапрадедушки героя, который не преминул присвоить себе чужие лавры и издал эти записки (вот эта фраза особенно набила оскомину, хи-хи).

Итак, с моей точки зрения, произведение в такой форме, как дневник, имеет много шансов стать холостым выстрелом, пустоцветом. Замысел автора должен быть оправданно сложным, чтобы обращение к такой форме выглядело хоть сколько-нибудь обоснованным. А о замысле автора стоит судить лишь самому автору. Посему же мне остается добавить, что я вряд ли выбрал бы форму дневника для романа, фоном и лейтмотивом которого являются события в России 1917 года.

Автор романа «Беглец» («Книга года»-2009 в номинации «Проза») поступил иначе – он написал книжку, большую часть которой составляют записи банковского служащего среднего возраста конца 1916-первой половины 1917 годов, довольно хорошо стилизованные под язык того времени (впрочем, при наличии хоть каких-то способностей к подражанию это не так уж и сложно – осилить залпом «Окаянные дни» и еще пару подобных книжек, и вперед, хи-хи).

Займемся же обобщением и систематизацией наших познаний, ну и пофантазируем немного. Что практически наверняка будет делать женатый среднего возраста герой среднестатистической книги, действие которой происходит на фоне какого-нибудь глобального общественного катаклизма? Во-первых, он будет страдать от этого катаклизма, что весьма просто поддается описанию. Во-вторых, в условиях этого катаклизма он будет обуреваем кризисом среднего возраста. В-третьих, он всенепременно примет участие в каком-нибудь историческом эпизоде вопреки учебникам истории. Ну и в-четвертых, он изменит жене – это уж априори.

Вот Вам нехитрый списочек того, чем должен заниматься центральный персонаж средней книжки про революцию/развал СССР/Великую депрессию, etc. Мелочь, в которой и обитает дьявол, заключается в том, что книжка с подобными временем и местом действия, в которой не будет чего-то из четырех указанных компонентов, вернее всего хуже, а не лучше подобных книжек среднего уровня. Все это очень условно, конечно.

Итак, взглянем, чем же занимается господин Л-в на протяжении этого небольшого, что почти всегда достоинство, романа.

Разумеется, он страдает от всего происходящего. Увы, г-н Л-в не такой человек, чтобы месяцами рисовать кувшинки, когда кругом творится что-то неприятное. Лучше он будет просто истерить и спиваться. Рассуждения его о происходящем, конечно, исполнены скорби и смертельной тоски, однако подчас вызывают отвращение. Чего стоит фраза «В газетах одни только кровь, смерть и подлость» (Александр Кабаков «Беглец», М., «АСТ», 2009, стр. 19), весьма противно смахивающая на расхожую фразу Государя Николая Александровича.

Безусловно, страдая от революции, г-н Л-в проявляет удивительную прозорливость и угадывает обстоятельства, вовсе не очевидные для его современников, но хорошо известные современникам его автора. Вот, например, как он рассуждает о продовольственном кризисе: «Это странно и наводит вот на какую мысль: а не есть ли продовольственные трудности в Петрограде и Москве такие же следствия измены и немецкого влияния, как взрывы в разных местах и глупости в военном командовании?” (там же, стр. 63).

На известие об отречении Императора от престола герой реагирует так, что создается впечатление, будто подобные слова мы уже много раз читали где-то в других книжках, слышали с экранов и даже по радио, хи-хи: «Вчера во Пскове Государь отказался от трона и передал его Вел. Кн. Михаилу Александровичу.

Словно кошмарный сон видишь.

Господи, помилуй нас, грешных» (стр. 88).

Рассуждение о роли упадка религиозного чувства в гибели Российской Империи любопытно, но, конечно, тоже не ново: «Потому что таких, как я, с усталыми душами, живущих не по заповедям и не в неведении заповедей, а в пренебрежении ими, в прощении, данном себе за все грехи сразу и наперед, - таких стало много и становится все больше. И это мы все губим» (стр. 94).

Слова о декадансе – как в жизни, так и в искусстве – не лишены интереса, но оставляют ощущение незавершенности, будто автор дневника подошел в своих раздумьях к самой сути ответа на вопрос, как именно декаданс повлиял на падение всего и вся, но затем вдруг задумался о чем-то другом и по-настоящему интересную мысль так и не закончил.

URL
2010-07-17 в 09:57 

Второй пункт программы – пресловутый кризис среднего возраста, который обрушивается на г-на Л-ва. В связи с этим несчастьем герой предается печальным размышлениям и подводит неутешительные итоги. Довольно много он размышляет о своем браке: «Женитьба моя была бы странной для любого другого человека, но для меня – самой что ни есть натурально связанной с моим обычаем жить вообще. Женился я как будто и по любви, причем по любви и нежной, и страстной, поглотившей меня на годы, привязавшей меня к этой женщине крепко… А в то же время и как будто по обязанности» (стр. 29).

Печальная, но сдержанная констатация отчуждения сына также указывает на КСВ: «И после каждого его, а особенно своего письма чувствую, как он делается все больше чужим человеком. Был ближайшим, а теперь будто еле знакомый» (стр. 135).

Впрочем, иные персонажи, даже пребывая в среднем возрасте, в своих рассуждениях подчас остаются невероятно инфантильными и пошлыми. Такое впечатление у меня всегда оставляют люди, заявляющие о том, что они, дескать, циники и не видят в этом ничего плохого. В большинстве своем подобные заявления без всякой потребности со стороны внешнего мира делают юные особы (иногда даже женского пола; таких приятно заставлять плакать). Если же о своем цинизме и гигантских плюсах, им влекомых, говорит взрослый человек, надобно его остерегаться, мой Вам совет. Он наверняка окажется слюнтяем; кроме того, у него можно подозревать разные нехорошие болезни.

«От цинизма никому никакого вреда нет, напротив, цинизм есть оборотная сторона ума и терпимости, ее, то есть терпимости, теория. Как же не быть циником, если признавать греховность человеческую естественной» (стр. 140).

* О ужас, друзья мои, в последние времена мы живем. Профессор Word отрекся от веры и подчеркивает слово «греховность» красной волнистой линией. Впрочем, этот старый маразматик и свое имя так подчеркивает, так простим же ему, но на костре все равно сожжем*

Так вот, если Вам попадаются подобные рассуждения о цинизме, знайте, что автор их попросту не наговорился в школе на уроках литературы, а все потому, что очень стеснялся и краснел под взорами девочек, думающих не о нем, а о чем-нибудь более приятном – например, о мороженом.

В-третьих, г-н Л-в, как и полагается по законам жанра, принимает участие в настоящем историческом событии. В каком бы Вы думали? Ну конечно же, он покушается на Ленина, чего уж мелочиться, и конечно же, он бредит при этом возмездием за убиенного Государя.

Разумеется, без измены жене тоже не обошлось, хи-хи. На это даже надежды почти не было.

Признаюсь, книжка мне все-таки довольно понравилась. Она небольшая, в ней есть трогательные моменты и пара занятных рассуждений на отвлеченные темы. В самом начале дневник г-на Л-ва называется текстом, что кажется мне очень хорошим введением.

Вместе с тем, главный недостаток «Беглеца», на мой взгляд, заключается в том, каким образом персонаж романа, являющийся автором предисловия и послесловия, преподнес этот дневник читателям. Вот что написано в предисловии: «Пытаться опубликовать эти записи пока не собираюсь, а там видно будет… Сюжет их (ни в каких других дневниках, сколько я их, опубликованных, читал, сюжета не было, какой же сюжет в последовательно описанной жизни), так вот, сюжет мне кажется очень, как сказал бы сам автор, поучительным – особенно прозрачные умолчания в тексте» (стр. 14).

В послесловии данный персонаж зачем-то берется объяснять читателям эти самые умолчания, которые, и правда, настолько прозрачны, что ни в каких объяснениях не нуждаются. Равно как и сам дневник не нуждается в предисловии и послесловии столь объемных (без второго можно смело обойтись и вовсе).

Я думаю, что автору следует знакомить со своим произведением читателей лишь при условии, что он уверен в том, что лучше ему данное произведение уже не написать. Автору вполне может быть убежден в том, что такое его произведение, написанное максимально хорошо, исходя из его способностей, представляется ему лучшим в данном жанре из всех, что сам он читал. Он даже может честно в этом признаться, и я не увижу в этом признании ничего, заслуживающего осуждения или даже иронии.

Однако автор, скрывающийся от читателя за спинами целых двух героев – повествователей от первого лица и говорящий устами одного из них о невероятной исключительности текста, написанного вторым, выглядит довольно нелепо и неловко.

Нужно будет почитать «Книгу года» в номинации «Проза» за 2010 год. В последние два года книги-лауреаты этой премии вполне читабельны. Ну и хотя бы одну книжку с надписью «Александр Кабаков» на обложке я, пожалуй, тоже прочту.

URL
2010-07-20 в 21:08 

Какие забавные книжки вы, однако, читаете :D

2010-07-21 в 23:01 

Марина_
Да, я таков, хи-хи.

URL
2010-12-11 в 13:04 

Заметка о романе В. Набокова "Машенька"

Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать;
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.

Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею, -
вот-вот сейчас пальнет в меня! –
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.

Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.

Но, сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
И весь в черемухе овраг!

В. Набоков «Расстрел»

Один мой хороший знакомый, личность в духовном плане развившаяся до пугающих близких глубин, однако сохранившая скорбную привычку говорить с горячностью новообращенного адвентиста седьмого дня, на днях печально констатировал, что я, доживший до своих немалых лет, все еще увлекаюсь романами. Слово «роман» он произнес с презрением и горечью.

Я поинтересовался, имеет ли он ввиду художественную литературу вообще или же огорчение вызывают у него лишь те случаи, когда я читаю художественные произведения, относящиеся к жанру романа. Ничтоже сумняшеся, мой духовно развитой собеседник избрал второй вариант ответа.

Дело в том, дорогие друзья, что этот человек (ко всем прочим своим несомненным достоинствам лицо с двумя высшими образованиями) всерьез полагает, что романы называются романами потому, что основной темой в них является любовная.

Этот же человек некогда рассказывал мне, что его поразило своей красотой какое-то стихотворение Тараса Шевченко, посвященное Деве Марии, однако затем он вчитался в него поглубже и пришел к выводу, что книгу Шевченко надобно сжечь. Признаюсь честно, меня вовсе не задевают подобные заявления, ибо двигателем их, вне всякого сомнения, является бессилие (не обязательно половое), однако мне бы очень не хотелось жить в обществе, где является реальным принудительное сожжение книг, отчего-то не понравившихся власть придержащим или еще кому.

Посему, друзья, если Вам когда-нибудь встретится подобный персонаж, не доставляйте ему удовольствие, не вступайте с ним в дискуссию относительно Шевченко/Пушкина/Дэвида Линча или, может быть, группы “KISS” (ибо коллектив сей, как я недавно прочитал в статье одного, вероятно, тяжко больного ПГМ товарища, мало того, что суть панк-группа, так еще и являет собой редкостный сатанинский ВИА страшных дьяволопоклонников).

Если Вам дают линованную бумагу, пишите поперек, и да продлит Господь дни Рэя Бредбери.

Люди обожают рассуждать о материях, в которых они практически ничего не понимают. Скажем, добрая половина мужского населения России (и не только России, полагаю) являются носителями совершенно уникального знания. Лишь из-за происков злых сил да чиновничьего беспредела знание это является невостребованным. Что же это за знание, спросите Вы, и я Вам отвечу. Эти тридцать или сорок миллионов мужчин знают, как надо тренировать футбольную сборную. И если бы любого из них назначили главным тренером, он бы легко прошел квалификацию к ближайшему крупному турниру, а затем, хоть и с усилиями, но привел бы наших парней к званию чемпионов мира или Европы. Перед этим он, естественно, допил бы пиво. И, само собой, в день знакомства довел бы до оргазма Джессику Альбу (или кто там из актрис нынче еще не успела достичь сорокеза и ежедневно вызывает отделение тонн слюны по всему миру) одним мизинцем (и этим же мизинцем заделал бы ей ребенка).

В значительно меньшей мере, но все же частенько люди обожают судачить о литературе. Здесь я должен сделать оговорку, что сам я профессиональным литератором не являюсь, поскольку не имею соответствующего высшего образования, а потому выступаю лишь в качестве автора текстов да читателя, чье высказанное мнение по поводу той или иной книжки является сугубо личным и профанским. В обществе существуют надлежащим образом обученные люди (писатели и литературные критики), которые дескать, должны разбираться в литературе, и чье мнение вполне может претендовать на авторитетность. И хотя ценность литературного образования в моих глазах примерно столь же высока, как ценность диплома специалиста по выпрямлению гвоздей, извлеченных из разнообразных предметов, в которые данные гвозди были забиты во второй или третий разы в своей жизни, я все же хотел бы подчеркнуть, по примеру персонажа старого доброго фильма, что на все есть специалисты, вот они пусть и делают свое дело. Как говорил Филипп Филиппович Преображенский, я за разделение труда.

Сфера же, в которой нет и не может быть авторитетов, это одаренность того или иного человека. Вот нам говорят «талантливый писатель» или «гениальный композитор», но я ума не приложу, что скрывается за этими пошлыми фразами. Если постараться выстроить некую систему, то можно выделить три степени одаренности: высокие способности к чему-либо, талант и гений. В чем разница между этими степенями, в какие единицах они измеряются (киловаттах, метрах, тиражах книг или музыкальных альбомов и т.д.), и, наконец, в чем ценность выделения самих этих категорий, мне непонятно. Посему мне представляется вовсе уж абсурдным пыжиться и заявлять, что вот тот писатель является талантливым, а вот этот так и вовсе гениальным, но до конца не раскрывшим свой редкостный дар (о, ужас).

Людям, изрекающим подобное, я искренне могу посоветовать хорошенечко разбежаться и треснуться головой о бетонную стену. Голова подобных субъектов это кость, и она «болеть не может» (с), но такое решительное действие может охладить их пыл. Если же и это не поможет, то им остается лишь читать Библию до скончания дней своих, ибо это единственное мне известное оставшееся на такой случай лекарство.

Безусловно, высокопарные и пугающие нервных юношей и девушек с повышенной чувствительностью рассуждения о том, что после написания поэмы «Двенадцать» поэтический дар был взят у Блока назад, а гений и злодейство несовместимы, звучат довольно эффектно. Однако куда эффективнее было бы прекратить, наконец, обсуждать столь претенциозную и убого написанную кучу скверно рифмованных словесных отбросов, какой, на мой вкус, является означенная поэма, и порассуждать о возможности совместимости математических способностей уровня выше среднего и наличия волосяного покрова на больших пальцах ног.

Посему, милый читатель, если Вам некогда заявят какую-нибудь чушь вроде «В.В. Набоков не чувствовал Россию», «В.В. Набоков закопал свой талант в землю», «В.В. Набоков обязан был живо реагировать на происходящие вокруг него страшные общественные катаклизмы» и прочее, у Вас есть два умных выхода. Если Вы читали большую часть романов, подписанных «В.В. Набоков», Вы можете деловито поинтересоваться у собеседника, а кто же такой этот В.В. Набоков и не увел ли он у Вашего собеседника жену или любимого попугая. В том же случае, если Вы читали меньше половины романов, подписанных «В.В. Набоков», то издайте какой-нибудь громкий физиологический звук (лучше всего, конечно, чихнуть).

Внимание: если Вы вообще не читали романов, подписанных «В.В. Набоков», то закройте вкладку с этой заметкой и ступайте почитайте какую-нибудь книгу (например, Библию, но можете и Набокова. Однако лучше все-таки Библию).

Ну а мы с оставшейся в аудитории парой-тройкой человек тем временем обсудим роман «Машенька».

URL
2010-12-11 в 13:05 

Вы заметили, как искусно в романе противопоставлены Алферов и Ганин? Первый сухой математик, он с трудом запоминает имя собеседника и точен лишь в числах (высчитывает, сколько осталось дней до приезда жены, вспоминает, в каком году они поженились, а в каком он принужден был бежать из России). Даже шутки у него связаны с математикой: «А я на числах, как на качелях, всю жизнь прокачался. Бывало, говорил жене: раз я математик, ты мать-и-мачеха» (Владимир Набоков «Машенька. Защита Лужина. Приглашение на казнь. Другие берега», М., «Художественная литература», 1988, стр. 26).

Ганин же в ответ на алферовское предложение задумать двухзначное число, бухнул кулаком в стену «раза два» (там же, стр. 17). Лев Ганин способен на замыслы гораздо более масштабные, чем Алферов, и, что немаловажно, он способен часть этих замыслов реализовать. Пусть он и не поднял восстание в Петербурге (стр. 72), зато был на фронте (стр. 79) и в начале девятнадцатого года дрался на севере Крыма (стр. 83). Ганин понимает, что пасьянс в жизни может не выйти во второй раз (стр. 39).

Наконец, Ганин выказывает полное превосходство перед Алферовым в концовке романа – когда завладевает нитью супружеской жизни этого последнего и, в конце концов, оставляет этот трофей в неподвижном доме, не вкусив плодов своей победы.

Ведь и Алферов делает нечто подобное, но в карикатурной форме. На заключительной пирушке он, «распахнув окно, вдруг поднял бутылку, метя в синюю ночь» (стр. 82). Однако от намерения выбросить в окно бутылку он отказывается, лишь когда Колин кричит, обращая внимание остальных на шалость Алферова. Ганину же не кричит никто; Ганин в пространстве романа – титан, определяющий свое желание, ставящий цель, добивающийся цели и не боящийся признать, хоть и с трудом, что цель перестала быть желанной; ничье мнение не играет роли на всем этом пути, поскольку Лев Ганин – кремень, сокровенные тайники души его герметично закупорены от взглядов неподходящих спутников, волею случая оказавшихся сейчас рядом.

Герметичен и дом, в котором обитает в числе «семи русских потерянных теней» (стр. 31) Ганин. Дом этот ввиду близости городской железной дороги производит впечатление едущего куда-то (стр. 18), но, в действительности, он неподвижен; люди, живущие в нем, словно остановились в своей жизни: Клара неподвижна в силу одиночества и критического уже возраста; Подтягин никак не вырвется в Париж из-за плохого здоровья и проблем с документами; танцоры «получили в сем городе ангажемент» (стр. 69); Алферов покорно живет прошлым и ожидает после четырехлетней разлуки жену, с которой прожил всего-то порядка года (стр. 33), кроме того, неподвижность его выражается в том, что в начале романа он всячески отговаривает Ганина от попыток выбраться из лифта, в котором они застряли, самостоятельно; наконец, Лидия Николаевна Дорн уже лет двадцать живет на одном месте (стр. 18).

Занятным является то, что Алферов неоднократно напевает, издавая звуки («ту-у-у, ту-ту, ту-у-у») движущегося поезда (стр. 31, 49), однако вырваться из дома получается лишь у Ганина.

Ганин умен. Сложно сказать, от природы ли происходит его умение подчас против сердца принять правильное решение или сказывается немалый для его лет жизненный опыт (вероятнее всего, и то, и другое). Наряду с желанием и возможностью, в отличие от других обитателей пансионата, сменить обстановку, можно увидеть еще две причины, по которым Ганин отказывается от решения увезти Машеньку.

Во-первых, он лишь на днях пережил разрыв с Людмилой, выступив инициатором расставания, и не мог не отдавать себе отчета в том, что имеет свойство чересчур сильно привязываться к женщинам. Кроме того, «он был из породы людей, которые умеют добиваться, достигать, настигать, но совершенно неспособны ни к отречению, ни к бегству, - что в конце концов одно и то же» (стр. 28). Несмотря на столь прекрасное свойство духа, следует все же подчас найти в себе силы забыть про всех и любить себя, хи-хи, а если для этой благой цели необходимо заставить кого-то покинуть свою жизнь, не следует ради претворения принятого решения останавливаться, заопасавшись хирургического вмешательства (о наиболее радикальных способах решения проблемы см. киноленту «Матч Пойнт»).

Хотя, безусловно, лучше всего легко и непринужденно довести отношения до такой точки, когда сама вторая половина говорит Вам о том, что уходит навеки. В такой ситуации и решающий шаг сделан другой стороной, и сами Вы, любезный читатель, можете сделать волевое лицо и, ликуя в душе, стоически переносить эту жизненную неурядицу в глазах сочувствующих близких.

Впрочем, когда связь длится всего три месяца, но запах духов девушки уже «неприятно-знаком» (стр. 29), от нее нужно драпать, совершенно не заботясь о том, кто будет инициатором расставания. Вообще, счастлив тот человек, чьи внутренние часы без ошибок подают в нужный момент сигнал «Беги, кролик, беги», и бегущий по этому сигналу, уматывающий, удирающий, улепетывающий, дающий стрекача без всяких ненужных измышлений о том, как он при этом выглядит и что о нем подумают.

Второй резон оставить мысль о Машеньке заключается в том, что отношения с ней давно уже позади («страшно было подумать, что его прошлое лежит в чужом столе» - стр. 50), равно как и Россия, равно как и юность Ганина. О том, что понятия эти для Ганина во многом тождественны, красноречиво говорят следующие строки: «…только тогда он ощутил пронзительно и ясно, как далеко от него теплая громада родины и та Машенька, которую он полюбил навсегда…Завтра приезжает вся его юность, его Россия» (стр. 84-85).

В тексте романа наблюдается изменение интонаций, сопровождающих размышления о России – мы видим переход от иронии к гораздо более глубоким чувствам. Поначалу Ганин нарочито останавливается на клише – «закатах над русским шоссе, березовых рощах» (стр. 43), «фетовском соловье» (стр. 48). Впоследствии в воспоминаниях зазвучит тоска по оставшейся в прошлом родине: «…он останавливался и, опираясь на велосипед, глядел через поля на одну из тех лесных опушек, что бывают только в России, далекую, зубчатую, черную, и над ней золотой запад был пересечен одним только лиловатым облаком, из-под которого огненным веером расходились лучи» (стр. 48-49); «Конец июля на севере России уже пахнет слегка осенью. Мелкий желтый лист нет-нет да и слетит с березы; в просторах скошенных полей уже пусто и светло по-осеннему. Вдоль опушки, где еще лоснится на ветру островок высокой травы, избежавшей косарей, на бледно-лиловых подушечках скабиоз спят отяжелевшие шмели» (стр. 54).

«Машенька» это тот редкий роман, что можно читать и перечитывать, даже не обращая внимания на сюжетную линию, ради одного языка, каким написаны иные его части. К сожалению, порой в тексте от автора встречаются огорчающие меня многоточия, но отдельные абзацы написаны замечательно сильно. Приведу особенно понравившиеся мне отрывки:

- «В эту ночь, как всегда, старичок в черной пелерине брел вдоль самой панели по длинному пустынному проспекту и тыкал острием сучковатой палки в асфальт, отыскивая табачные кончики, - золотые, пробковые и просто бумажные, - а также слоистые окурки сигар» (стр. 33-34). Вот этот образ заставил меня вздрогнуть от очарования;

- «А по улицам, ставшим широкими, как черные блестящие моря, в этот поздний час, когда последний кабак закрывается и русский человек, забыв о сне, без шапки, без пиджака, под старым макинтошем, как ясновидящий, вышел на улицу блуждать, - в этот поздний час, по этим широким улицам, расхаживали миры друг другу неведомые, - не гуляка, не женщина, не просто прохожий, - а наглухо заколоченный мир, полный чудес и преступлений. Пять извозчичьих пролеток стояли вдоль бульвара рядом с огромным барабаном уличной уборной, - пять сонных, теплых, седых миров в кучерских ливреях и пять других миров на больных копытах, спящих и видящих во сне только овес, что с тихим треском льется из мешка» (стр. 34);

- «Обои - белые, в голубоватых розах. В полубреду, бывало, из этих роз лепишь профиль за профилем или странствуешь глазами вверх и вниз, стараясь не задеть по пути ни одного цветка, ни одного листика, находишь лазейки в узоре, проскакиваешь, возвращаешься вспять, попав в тупик, и сызнова начинаешь бродить по светлому лабиринту» (стр. 38);

- «…и – наконец – поход, стоянки в татарских деревушках, где в крохотных цирюльнях день-деньской, как ни в чем не бывало, блестит бритва, взбухает мылом щека, меж тем как на улице, в пыли, мальчишки хлещут по своим волчкам, как тысячу лет тому назад, - и дикую ночную тревогу, когда не знаешь, откуда стрельба и кто бежит вприпрыжку через лужи луны, между косыми черными тенями домишек» (стр. 75);

- «И было что-то трогательно-чудесное, - как в капустнице, перелетающей через траншею, - в этом странствии писем через страшную Россию» (стр. 77).

Когда же я читаю концовку романа, я вспоминаю финальные сцены фильма «Касабланка» и ощущение ласковой грусти и вместе с тем оптимизма, который внушает мне будущее героев фильма и Ганина.

URL
2011-06-21 в 18:15 

Памятка убийце

«Не приписывайте художнику нездоровых тенденций:
ему дозволено изображать все».
О. Уайльд «Портрет Дориана Грея»

Давным-давно, когда люди ходили на своих двоих, свиньи курили табак, а курица его жевала, да от этого жесткая стала, один мой преподаватель говаривал: «Вы же понимаете, что билет на экзамене не определяет содержание разговора; билет это лишь повод для беседы».

Роман А. Труайя «Охота» нравится с самого начала – с момента, когда Вы берете его в руки: это маленькая аккуратная книжка, в ней всего около полутора сотен страниц, и это сразу располагает к ее автору. Не будем забывать, что, чем объемнее книжка, тем большее количество ненужных слов, строк, страниц, глав можно было бы повычеркивать.

Читается роман легко и быстро, это та книга, которую следует взять с собой в недолгую дорогу - скажем, в «Сапсан». Заодно можно будет произвести надлежащее впечатление на Ваших спутников тем, какой Вы тонкий, читающий изящные книжечки ценитель искусства.
Язык романа неплохо стилизован под русскую прозу девятнадцатого века, в связи с чем не последняя роль, очевидно, принадлежит и переводчику, но, к сожалению, не свободен от восклицательных и вопросительных знаков в авторской речи, неоправданно коротких предложений и прочих распространенных огрехов.

Впрочем, приходится признать, что редкую книгу мы читаем исключительно из-за красоты использованного автором языка. Большинство художественных книг читать неинтересно в принципе, остальные представляют интерес, главным образом, из-за перипетий сюжета или любопытных характеров героев; встречаются, однако, и вызывающие любопытство именно своим языком книги (для меня это, например, «Темные аллеи», «Лолита», «В круге первом»).

Говоря о главной моральной дилемме романа, приходится признать, что ничего сложного в ней нет. Если бы герой был нормальным мужчиной, он бы решил дилемму в два приема: принял решение – реализовал (более подробно см. пролог к «Приключениям майора Звягина»). Александр Рыбаков, однако, мужчина не нормальный, он хлюпик и тунеядец, поэтому всю книжку он страдает тем, чем страдать противопоказано. Рассмотрим означенные два приема подробнее.

Во-первых, для принятия решения об убийстве Дантеса/Мартынова/Аарона Бёрра или Вашего шумного либо тихого соседа) нужно взвесить все «за» и «против». Применительно к случаю с Рыбаковым и его несостоявшейся жертвой неплохо было бы трезво ответить на вопрос, а достоин ли Дантес смерти лишь по той причине, что убил Пушкина.

Как известно, Пушкин величайший русский писатель, первый гений отечественной словесности, выдающийся мастер слова, реформатор языка, образец отца, мужа и гражданина, самый молодой повар из Восточной Европы, получивший пятую звезду на свой ресторан, сын Зевса, наследник и прямой потомок Александра Македонского, а также единственный африканский космонавт девятнадцатого века. Кажется, с какого-то момента в предыдущем предложении я перегнул палку.

Да, совершенно определенно, перегнул; начиная с четвертого слова я писал не вызывающую доверия у меня самого ерунду.

Скажем проще: Пушкин был писателем, написавшим нравящиеся Рыбакову книжки. Теперь представим, что Вам нравятся книжки какого-нибудь автора - не будем указывать конкретных персоналий из числа живущих ныне - и автора этого какой-нибудь фанфарон убивает, да еще и так, что избегает тюрьмы и благоденствует на Лазурном берегу. На мой вкус, убивать такого человека лишь за то, что он лишил жизни автора, писавшего нравящиеся Вам книжки, глупо. Это даже безнравственно, если желаете.

В самом деле, что Вам до личности того, кто пишет? Литература, уж в особенности литература художественная, это лишь развлечение. До определенного возраста, конечно, литература может играть воспитательную роль - но я Вам советую воспитывать детей с помощью игровых приставок и телевизора, зачем утруждать себя и детские мозги чтением - однако затем становится предметом досуга, не более. Если человек заявляет Вам, что некая книга перевернула его сознание, заставила взглянуть на жизнь по-другому или даже, упаси Милосердный Создатель, начать круто менять свою жизнь, это означает, помимо того, что натура у Вашего собеседника истеричная, что он попросту мало читал.

Отсюда, кстати, следует и тот вывод, что автор не несет никакой ответственности за то, что именно он написал. С какой бы точки зрения мы не рассуждали – религиозной, атеистической, с точки зрения философии Ницше или Гомера Симпсона – в том, что на человека имеется влияние извне, виноват лишь сам этот человек. Автор пишет то, что хочет; читатель же волен выбирать, какие книги ему брать в руки; он вовсе не дрессированная собачка, и, что бы ни писал автор, читатель своей свободной волей вправе воспрепятствовать любому влиянию со стороны как автора, так и всего мира.

Между развлечениями и серьезными жизненными проблемами надлежит проводить границу, следовательно, оставьте в покое человека, убившего создателя развлекавших Вас книг. Он наверняка имел для столь серьезного поступка не менее серьезные основания, поэтому сядьте поровнее и найдите себе другое развлечение.

Во-вторых, коль скоро Рыбаков принял решение убить Дантеса, нужно было пойти и убить. Стрелять так стрелять, хи-хи (этому, кстати, хорошо учат уже упоминавшиеся игровые приставки). Именно умением доводить до конца начатое дело и отличается настоящий мужчина, на мой вкус. Умение таковое вовсе не говорит о наличии у него сильного характера, отнюдь, просто оно показывает, что перед нами нормальный мужчина, способный принять решение и претворить его в жизнь. Сильный характер мужчин это тема для отдельного разговора.

Сильного же характера у женщин не существует вовсе, и не надо размахивать косметичкой и банкой с коктейлем. Мне бывает забавно выслушивать пьяный бред про то, что вот у той-то и той-то сильный характер, поскольку на поверку оказывается, что таковым там и не пахнет, просто истерики описываемой особы отличаются большей громкостью, чем у ее подруг, она научилась эффектно ругаться матом и не менее эффектно плакать в подушку, когда остается с подругами или наедине с собой. Церквен, кухнен, детскен – и в этой триаде нет ни слова о сильном характере.

Когда я был молод и жесток, у меня было железное правило: если я слышал, что моя девушка говорила, что она сильная («я сильная, я справлюсь», «я сильная, меня жалеть не надо», etc.), я из раза в раз заставлял ее плакать в тот же вечер. С годами я размяк, обленился и стал жалостлив; больше я так с женским полом себя не веду, однако по-прежнему считаю, что с точки зрения воспитания, скажем, хорошей жены путь этот правильный. Тут вынужден признать свое несовершенство: тот факт, что теперь я пропускаю такие самоуверенные глупые фразы мимо ушей, говорит не в мою пользу, увы.

Знаете, в чем отличие романа «Охота» от романа «Преступление и наказание»? Раскольников совершил убийство, и вышел здоровенный роман в шести частях с эпилогом. В «Охоте» убийства не произошло, поэтому этот роман можно смело брать с собой в дорогу, он влезет в любую сумочку. Памятуя же о том, какая тягомотина вышла в «Преступлении и наказании», позволю дать Вам совет: не надо никого убивать. Мир, дружба, жвачка, хи-хи.

URL
2011-10-29 в 10:40 

Заметка о книге "Человечество, стадия 2"

Совсем недавно Интернет-сообщество было ненадолго - как, впрочем, и всегда - всколыхнуто высказыванием одного публичного и авторитетного человека о том, что иные литературные произведения – в частности, романы «Сто лет одиночества» и «Лолита» - неплохо бы подвергнуть аудиту с точки зрения наличия в них пропаганды сношений с малолетними или каких-то там еще педофильских штучек. Уважая этого человека, я должен признать, что, выполняй я его функции, я вполне мог бы додуматься до того же самого утверждения.

Вместе с тем, поскольку обсуждаемая тема имеет соприкосновения с вынесенной в заглавие данной заметки книгой, я могу позволить себе написать здесь, почему я, не будучи протоиереем, не считаю, что, скажем, «Лолита» должна подвергаться антипедофильской цензуре и каким-либо проверкам на сей счет.

Прежде всего, проверка снискавшего немалую популярность литературного произведения на предмет наличия в нем неких безнравственных позиций спустя более полувека с момента его первого издания представляется нецелесообразной. Во-первых, если просто признать наличие таких позиций (например, педофильских) в романе и этим ограничиться, то смысла в этом признании будет немного. Во-вторых, если итогом такой проверки попытаться сделать какой-либо публичный запрет или ограничение в отношении данной книги, то эффект опять-таки не будет положительным в силу пресловутой популярности романа и, как следствие, наличия в мире огромного количества людей, читавших его или, по крайней мере, знающих, о чем он.

В-третьих, такого рода запреты, вопреки ожиданиям запрещающих, имеют свойство донельзя популяризировать запрещаемое произведение. Можно по всякому относиться к роману «451 *где здесь в Ворде значок градуса?* по Фаренгейту», но тема Индекса запрещенных книг обыграна в нем на века, в связи с чем тысячи людей в разных уголках нашего летающего шарика примутся усердно читать поперек, когда им в качестве линованной бумаги предложат «По ком звонит колокол» и что-нибудь еще, от избытка чего мутило мистера Уильяма Стендаля.

Помнится, где-то в своих мемуарах А. Дюма-отец не без самодовольства вспоминал, что княгиня Трубецкая, близкая подруга супруги Императора Николая Павловича Александры Федоровны, вспоминала, как Его Величество сумел безошибочно определить, какую книгу супруга читала до того, как Государь вошел к ней в будуар, и торопливо спрятала при этом вторжении.

- Вы читали роман Дюма «Учитель фехтования», - сказал Николай Павлович, - а догадался я, потому что это последний роман, мною запрещенный.

Далее, помимо нецелесообразности упомянутых проверок есть соображения и иного рода. Я придерживаюсь мнения, что не стоит искать ведьм так, где их нет, а то в знак возмездия они, чего доброго, объявятся там, где ищущий и вовсе не ожидал их обнаружить. Найдя же ведьму, ее надлежит убить, и ищущий должен быть готов к этому с самого начала; в противном случае в процессе поисков облик его не определен, после находки – жалок.

Важно отдавать себе отчет в том, что привлечение внимания широкой публики к какой-либо проблеме в превентивных целях хорошо лишь до той поры, пока из-за чересчур истеричной позиции СМИ, а вслед за ними и общества этот ажиотаж не рождает новые очаги проблемы. Обычно подобные случаи забавно обыгрываются в мультсериале «Южный парк»; не исключаю, что там есть и серия про повсеместное распространение педофилии (на худой конец подойдет и выпуск «Прожекторпэрисхилтон», вышедший в эфир 1 октября сего года). Иными словами, определенный процент людей, имевших половые сношения с лицами, не достигшими возраста сексуального согласия, установленного в соответствующей стране, совершили свое первое преступление после просмотра передачи или прочтения статьи про педофилию.

В книге М. Уэльбека «Человечество, стадия 2» верно подмечено в этой связи, что общество делает все, чтобы разжечь желание, но не дает возможностей его удовлетворить (Уэльбек М., «Человечество, стадия 2», М., Издательство «Иностранка», 2011, стр. 189).

Отвлекаясь от увлекательного вопроса педофилии, хочу отметить, что для меня в книге “Человечество, стадия 2» наиболее интересными стали две с изрядной периодичностью возникающие темы: про литературу и про взаимоотношения полов.

Рассуждения о литературе, к сожалению, не лишены инфантильности. В книге, конечно, сделан верный вывод о том, что литература «вещь совершенно бесполезная» (там же, стр. 271), но тезис этот никак не развивается и ему ничто не предшествует, а в таком скромном виде он попросту позаимствован из «Портрета Дориана Грея». Инфантильность же проявляется в неоднократных попытках представить занятия литературой, то есть чтение и написание текстов, чем-то если не мистическим, то нездоровым и в этом качестве привлекательным:

- «В норме живым людям должно быть достаточно жизни. Я не знаю, что такое случилось, наверно, какое-то разочарование, не помню; но я не считаю нормой, когда у кого-то есть потребность писать. И даже что у кого-то есть потребность читать» (стр. 266);

- «И какая все-таки увлекательная хрень эта литература… Такая пагубная, сильная, несравненно более сильная, чем кино, и даже более пагубная, чем музыка…» (стр. 331).

Чушь написана изумительная, тут и зловещая потребность читать и писать, тут и чарующая пагубность литературы, и ее сила, непонятно, кстати, в чем измеряющаяся. Такую ерунду можно частенько услышать от рассуждающих о выбранной профессии студентов-гуманитариев – но им это простительно, потому что они таким образом клеят девочек или еще не пошли работать полотерами в метро (может быть, в этом-то и состоит пресловутая чудовищная губительность гуманитарных профессий?).

В толк не возьму, как связанное с прочтением и (или) написанием текстов хобби может быть губительным – разве что губит оно зрение и осанку, но тогда и вся жизнь хрень невероятно пагубная (а уж какая сильная и увлекательная, хи-хи), хоть святых выноси. Короче говоря, столь пафосно говорящим о таких безобидных вещах людям остается посоветовать вынуть у себя пробку, как в схожей ситуации выразился герой «Маятника Фуко».

Впрочем, про литературу в книге есть и достойные пассажи – например, тот, где автор признается, что представить себя без книги он не может (стр. 334); эта фраза нашла во мне живой отклик. Еще хорошо написано про то, что книги гарантируют автору какую-то форму бессмертия (стр. 221) – тут вспоминается знаменитое «Нет, весь я не умру – душа в заветной лире мой прах переживет и тленья убежит».

URL
2011-10-29 в 10:40 

С темой бессмертия связано и роскошное эссе «Утешение технологией» - в нем сперва кидаются камни в огород тех, кто утверждает, что мы должны уважать другого человека за то, что он отличается от нас, а также что мы можем что-то выиграть у смерти. После этого здоровенный камень летит в адептов клонирования – концовка эссе, воистину, замечательна. Не стоит забывать, что у савана нет карманов, а к гробу не приделать прицепа, в связи с чем со смертью каждому из нас придет game over, а большинству предстоит еще и ряд неприятных встреч, хи-хи.

Признание в том, что автор ждет от издателя, чтобы тот не правил его текст, также не лишено любопытства. Мысль о том, что написанный тобой текст подвергнется чьей-то редактуре, сама по себе достаточно для того, чтобы отмахнуть идею об опубликовании своих произведений в предполагающем такую корректировку формате. Интерес к обстоятельствам жизни автора того или иного произведения сам по себе является пошлым; однако мы слукавим, если не используем известные нам обстоятельства в качестве наглядного примера в не касающемся впечатлений от конкретного произведения разговоре. Так вот, история создания комедии «Горе от ума» позволяет сделать вывод о том, что текст сей является плодом работы огромного числа авторов, в связи с чем фамилия лишь одного из них на обложке вызывает недоумение. И да, к слову сказать, он плохо кончил.

Подача раскрытия темы отношений полов автором «Человечество, стадия 2» вызывает у меня гораздо большее согласие. Особенно здорово эта тема раскрывается в таких эссе, как «Что тебе здесь нужно?», «Зачем нужны мужчины?» (хроники «Мертвые времена») и давшее заглавие всему сборнику.

Мне вряд ли удастся отделаться от мысли, что в результате пресловутой сексуальной революции современные женщины отнюдь не приобрели свободу и независимость, но вдобавок к исконным своим проблемам (раннее старение, необходимость выйти замуж и общая зависимость от мужчин) добавили необходимость вкалывать на работе и наряду с мужчинами нести некоторые другие обязанности. Что Вы там говорите, леди в третьем ряду, хи-хи, Вы независимы? Полноте, Вы зависите от мужчин во всем – Вы даже ребенка без них сделать не можете. А дети-то для полной самореализации нужны именно Вам; мужчина может преспокойно обойтись без таковых.

Что Вы говорите, Вы можете вырастить ребенка одни? Конечно, можете, но вырастет Ваш ребенок или избалованной дрянью, или размазней (а чаще и тем, и другим).

Что Вы там говорите, замуж выходить вовсе необязательно? Ну а что же Вы тогда рыдаете в подушку, вскакиваете по ночам от мысли, что Вас, вне зависимости от наличия или отсутствия любовника, замуж не позовут? А Вам, между тем, уже двадцать пять/двадцать семь/тридцать – идите, посмотрите на себя в зеркало (особенно после вчерашней пьянки: ой-ой, какие морщины), Вы всерьез думаете, что Вас возьмут замуж? Смешные Вы, хи-хи.

Слушайте внимательно, дорогие мои, сядьте в круг и слушайте: если и позовут Вас замуж, то по дурости. Ведь Вы и так даете с Вами делать все, что хочется нам, таким галантным кавалерам, таким восхитительным любовникам, таким алчным, жадным, эгоистичным самцам – а раз даете, зачем Вас замуж-то брать? Это Вам надо скорее создать семью и родить ребенка – если Вы не родили до двадцати пяти и не вышли замуж до тридцати, Вам изрядно не повезло, бедные мои неудачницы – а вот мужчинам гораздо интереснее просто ходить с Вами в кино и спать пару раз в неделю.

Ступайте еще разок взгляните на себя в зеркало и медленно, раздельно произнесите «Меня не возьмут замуж»; затем не забудьте заплакать – Вы, кстати, вряд ли кого тронете Вашими слезами, слишком дешево женские слезы стоят. Ну а потом идите и повесьтесь, все равно никому Вы не нужны, глупенькие незамужние куртизанки, хи-хи. Кстати, если кто-нибудь из Вас, действительно, повесится после прочтения этой заметки, я буду рад, что внес свой вклад в освобождение генофонда от больных, способных покончить с собой из-за какой-то рукописной ерунды совершенно незнакомого человека.

Кстати, насчет пьянок, эссе «Праздник» содержит дельные советы по тому, как не разочароваться во всем на свете, наблюдая бессмысленность праздников в существующем виде.

С Вами были Джонни Гомес и Ник Даймон, кровавых боев и сладких снов!

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Усадьба Князя Процента

главная